Свой остров

Второй пограничник, который знал немного по-эстонски, листал Библию, которую урядник вознамерился забрать как вещественное доказательство. Если бы там было что-то приписано, может, они и взяли бы ее с собой, но, кроме ровных, аккуратно проведенных под линейку карандашом линий на отдельных страницах, в Библии ничего не было.

Так у нас ничего и не забрали, и Библия осталась. Старого Элиаса, из-за которого явились на Пааделайд урядник и два пограничника, хотя и выпустили после двухнедельной отсидки из волостной каталажки, но больше ему не дозволялось проживать тут, возле границы, и вообще в Прибалтийском крае. В России он мог выбирать себе место любое — кроме Москвы и Петербурга. Элиас выбрал Псков. От Сааремаа он был за несколько сот верст, но все же ближе к Пааделайду, чем любой другой российский город или деревня.

Пааделайдцы, Пиксы и Ряхки, все, кто был на ногах, пришли в Панкранна проводить Элиаса.

— В чем же тебя винят? — спрашивали все.

— Об этом спросите барона фон Маака и нового пастора фон Халлера.

— Как же это мы пойдем у них спрашивать. А если и пошли бы, разве они скажут.

— Да уж не промолчат! Не могу я вам больше ничего сказать, кроме того, что новая метла метет чисто. А то еще обвинят, что затеял в поселке митинг.

— А чего в заграницу не уедешь, если тебе нельзя больше здесь оставаться? — спросили у него.

— Не разрешают. Надо было ехать, пока дозволяли. Но я ведь говорил, чтобы митинг не устраивать, ничего больше не спрашивайте. Врать не хочу, а говорить правду... Элиас махнул рукой и отвернулся.

В свое время Элиас приехал в Панкранна, как барин, на почтовых, и уезжал сейчас отсюда по-барски, заказал себе перекладные. Книги, даже журналы мод у него отобрали, но швейная машинка и два кожаных чемодана все же остались. Он велел вознице все уложить. Встал возле коляски, в синем дорогом плаще, шляпе, в руках трость с серебряным набалдашником. Повернулся спиной, чтобы не показывать своих переживаний. Собравшись с духом, обернулся и сказал:

— Пусть дети подойдут! Этого им никто в вину не поставит.

Мы, молодые Пиксы и Ряхки, некоторые уже с пушком на губах, другие еще от горшка два вершка, сгрудились вокруг старого Элиаса. Он брал на руки малышей, старшим ерошил волосы, каждому ребенку из Пааделайда, кто стоял возле него, дал по десятирублевой золотой монете. И мы с Наамой получили по золотому. По тем временам это были большие, очень большие для ребенка деньги, и я не хотел их принимать, пытался вернуть обратно.

— Вот подрастешь и приедешь повидаться. На дорогу будет... — Но потом передумал: — Нет, не приезжай! Лучше купи себе книг! — Затем обернулся к взрослым, которые пришли проводить его: — Отыщите в книге господней и прочитайте!

Это и были его последние слова в Панкранна. Сел в коляску, кучер на козлах понукнул лошадь, и Элиас уехал, даже не оглянувшись. Думаю, что у него были слезы на глазах, он не хотел показаться слабым.

Элиаса провожали не только пааделайдцы. Пришли те, кто почитал его, были наверняка и доносчики. Ведь неспроста для своей следующей проповеди пастор Халлер взял те же слова из Библии, которые, покидая Панкранна, произнес Элиас: «Отыщите в книге господней и прочитайте!»

Не называя имени Элиаса, пастор повторил их десятки раз. Сказал, что с той самой поры, когда благословенный слуга божий Гуттенберг открыл книгопечатание, издано множество книг, их что песчинок на морском берегу. «Очень многие из них как раз и есть такие, что должны, подобно песку, оставаться на берегу моря, потому что в них нет ничего полезного. Сущий вздор, в одно ухо влетает, в другое вылетает. Но среди этого вздора попадается и такое, что может навредить человеческой душе и прельстить ее на дурную дорожку. Такой вредный вздор, к примеру, насочинил и отпечатал один неученый отпрыск бурмистра. А другой молодой человек подстрекает в своих сочинениях, которые претендуют на историчность, но в которых нет никакой правдивости, людей против церкви и господ. Истинному христианину легко распознать такой вздор. Уже сами названия, такие, как «Человек в черном плаще», «На дороге зла», «В суровый край», «Майму»

[27]

[Произведения классиков эстонской литературы Э. Вильде (1865—1933) и А. Китцберга (1855—1927).]

и другие, показывают, что в этих сочинениях не может быть ничего живительного для души.

К несчастью, есть хитрецы, прямо-таки дьявольского умысла искажатели печатного слова, которые сами, правда, ничего не способны придумать, но зато надергивают из самого Священного писания слова и абзацы и с их помощью изменяют смысл Библии, поганят ради своих низких целей святой дух. Одним из таких был ублюдок падшей кухарки из Магдебурга портняжка Вейтлинг, который, толкуя преступно и произвольно Библию, пытался доказать, что супружеская измена не грех, что люди не должны работать ради хлеба насущного, а вольны бродить по свету, как бродил из одной страны в другую сам портняжка и подбивал против закона и порядка людей, за что и угодил за решетку, а напечатанные им непристойности были уничтожены. Другой портной, который долгие годы жил среди нас, тоже пытался по примеру магдебургского портного отравить чувства здешних людей, когда же его отсюда высылали, то последними словами его были: «Отыщите в книге господней и прочитайте!» Да, мы отыщем в книге господней, прочитаем Священное писание, но только не портняжьим способом. Теперь этот портной в России, где тамошние люди не понимают его язык, а он ихнего, так что там он не сможет сеять греховное свое семя».

Едва ли Халлер вещал с кафедры именно так, как пересказывали его слова на Пааделайде или как я тебе их передаю сейчас, спустя семьдесят лет, на другом краю земли, только всем, кто слушал в тот день проповедь пастора, стало ясно, что сам Халлер был, по крайней мере, одним из тех, кто требовал выслать Элиаса в Россию.

После ухода Рахели Элиас в свои субботние появления на Пааделайде, как я уже говорил, чаще всего останавливался у учителя, к нам он наведывался редко — а теперь и вовсе исчез с горизонта. С горизонта, конечно, исчез, но только не из моего, десятилетнего парнишки, сознания, не из памяти моих родных, да и всех пааделайдцев. Элиас не был Рахелью, которую я старался забыть. Но и Рахель не забывалась — я все время видел ее во сне, будто она все еще дома.