Свой остров

АФРИКА

Проходя мимо люка на корме, Эрик не удержался от искушения и раскинулся на брезенте. Наконец-то прошла и эта вахта. Было приятно немного остудить разгоряченную в котельной кровь. Хотя он и смотрел в небо, вначале он ничего не видел, перед глазами мельтешили искры топок. Немного отдышавшись, Эрик принялся высматривать две яркие звездочки, которые до этого светились сквозь решетки котельной.

Ночь была светлой. Откуда-то издалека, с африканского побережья, залетал слабый ветерок, прохладное дуновение ночной Сахары. Лениво колыхался он над океаном, не касаясь его поверхности. И сам океан дремал. Раскачивались только долгими махами качели, которые время от времени то вздымали, то опускали судно.

...Может, те две звезды, что слева, и есть дышла Большой Телеги?

[45]

[Так по-эстонски называется Большая Медведица.]

Жаль, что он в школе так мало интересовался астрономией. Наверное, капитан, брат или полубрат, уж он-то знает... Эрик не винил отца, но не мог простить матери, что она после смерти отца, после того как его расстреляли, им, ребятишкам, ничего не сказала. В какой-то момент Эрику захотелось вдруг вернуться в Эстонию, но не было денег, и он передумал — почему бы ему и не продолжать работать на пароходе у брата.

«Капелла» в Лондоне освободилась от груза, а кочегары — почти все — от своих денег в пивнушках этого туманного города. Пятого января пошли за углем в Ньюкастл, где отправились домой два пассажира — госпожа Юрис и писатель Маран. Теперь судно шло за арахисом в Африку.

Рулевая цепь скрежетала на блоках, и судно размеренным сонным шорохом резало море. Кто-то сошел с мостика. Эрик вскочил и направился к корме. То был Хагьяс, вахтенный матрос, который явился проверить лаг.

— Сколько прошли за нашу вахту? — спросил Эрик.

— Сорок. Первый надеется, что завтра вечером будем в Батхуре.

Он включил фонарик, потому что света узкого серпика луны было мало, чтобы увидеть мелкие деления лага.

— Может, пойдем вверх по реке, если не сможем получить в устье груз. Вверх по течению... высокие, стройные, будто черные птицы, негритяночки, и кожа словно шелк...

Эрику вдруг стало холодно, и он спустился в кубрик. Рутс, кочегар, зажег свечу (ночью электричество давали только на мостик и в машинное отделение) и осторожно пошарил в шкафчике. Он кивком подозвал Эрика:

— На, попробуй, чертовски вкусный сыр, тяпнул в камбузе, — и сам откусил большой кусок. — Где ты был? — спросил он через некоторое время.

— Наверху, чуточку охладился.

— Охладился? Ты поосторожней, сахарские края до тебя уже не одного мужика охладили...

Эрик налил чаю и как следует насластил — сахару можно было не жалеть. Но вот ерунда — с первым бутербродом справился, второй в горло не полез.

— Ешь, ешь, не то туго придется. До тех пор беды нет, пока пот прошибает. Вот когда прошибать не будет, тогда...

Бу-Бу жалобно застонала, кто знает, какие враги преследовали ее. Чем ближе судно подходило к африканскому берегу, тем беспокойнее становилась обезьяна.

От койки Мынту завоняло.

— Скотина, сатана! — И Рутс открыл иллюминатор. Снаружи ворвался прохладный воздух и задул свечу. Зажигать ее снова Рутс не стал, закончил свою ночную трапезу на ощупь. Эрик стянул одежду и забрался наверх спать. Вихалемм, с нижней койки, был на вахте, и можно было залезать, не боясь, что наступишь на него.

Перетруженные мышцы были напряжены до предела, изнуренные жилы дергались. Эрик часто просыпался. Будто лунатик, сбросил с себя одеяло, добрался ощупью до шкафчика и отыскал попить. Ему стало холодно, он вернулся назад и скрючился на койке. Раздавил клопа, явившегося за своей долей, и провалился в беспокойный сон.

Триммер Вихалемм, державший утреннюю вахту, поднял товарищей завтракать. Только что вынырнувшее из моря солнце колыхалось на двери и на грязных простынях. Колыхалось медленно, угрожающе — слабый ветерок еще больше ослабел.

— Все еще сзади?

— С кормы. Норд-норд-ост.

— Сколько?

— Сам видишь, сколько там его. Один, от силы два балла. Но может и вовсе перестать. Да оно и лучше, у судна был бы свой ходовой ветер. Я сказал третьему, что если они не натянут брезент, то в полудневную вахту никто не пойдет в котельню вариться.

— А чего там твой брезент поможет, был бы ветер. Ветер или большой вентилятор, как на зарубежных судах.

Глаза тупо, с боязливым отвращением уставились на едва колышущееся на стене кубрика круглое солнечное пятно, которое не сдвигалось с места, как и вчера. Для кочегаров это стоило литра пота на брата. Они почесывали пятерней волосы и недовольные садились за стол. Одна лишь Бу‑Бу радовалась, была резвой, проворной и, звеня цепочкой, скакала вверх и вниз по койкам.

После завтрака Эрик попытался рационально использовать оставшиеся свободными от вахты часы и отправился назад на койку. Но заснуть в этом железном ящике, который все больше и больше накалялся, было по-своему искусством. Он лежал на спине в каком-то неясном полусне. Чувства были обострены. Наконец Эрик сел на койке и принялся читать письмо, которое он получил от Лины в Ньюкастле:

«Вчера у нас была страшная метель. Все улицы были в сугробах, дворникам и возницам хватало работы. У нас на фабрике ветром выбило окно. Намело на нитки, даже пришлось остановить несколько шпулей. И мне вдруг стало так страшно за тебя, ничего не соображала, стояла опустив руки. Карин толкнула, сказала, что я как лунатик.

Окно снова застеклили, думаю, что и с тобой ничего не случилось, во вчерашней газете было сообщение, что вы в Лондоне и еще не отплыли. Но сама я простудилась на сквозняке и сегодня ходила к врачу. Он велел сделать рентген, сказал, что у меня слабые легкие. Велел мерить температуру, хорошо есть и отдыхать. Завтра сделаю рентген, половину выплатит больничная касса.

Мне надолго запомнился вечер, когда ты уплыл. Я повторяла тихо твое имя и махала тебе рукой, но ты уже не видел. Потом медленно, насовсем исчез из виду, и тебя уже не было рядом. Конечно, я горевала и всю дорогу домой плакала. После я иногда ходила на пристань. Знаю ведь, что «Капелла» в Англии, и все равно тянет. Бывает страшно, потому что на пристань приходят определенного рода женщины, ужасно, если и меня сочтут такой!

Карин собирается замуж и все время поет: «Среди цветов безбрежных»! Есть тут один шофер — пьет, и какой-то он странный. Я отговаривала, но разве это поможет.