Страница 262 из 312
Бу-Бу прижалась к своему хозяину, не потому что кого-то боялась, просто здесь ей было тепло. Всем этим людям она, по-своему, была за ребенка, объектом ласки, ей доставалась самая лучшая еда, и для нее же приберегали самую отборную брань! Тот, кому приходилось убирать за мартышкой, поносил ее почем зря, но в этих словах больше было дружелюбия, чем ненависти, и если бы у нее случалось меньше бед, может, ей тогда и не отводили бы столько внимания.
Но с Кээрдом, хозяином своим, Бу‑Бу водила большую дружбу, может, потому, что у них оказался одинаково капризный характер и что Кээрд был единственным человеком, который иногда наказывал ее. После этого он всегда, примирения ради, искал паразитов в шубке Бу‑Бу. Заботился, чтобы ошейник не сдавливал, а находясь в море, выводил на палубу и даже отпускал порезвиться.
Последнее все же случалось редко. Бу‑Бу позвякивала цепочкой и тосковала по свободе и солнцу родных Атласских гор. И сейчас была не в духе, уже две недели подряд стояла сырая и холодная погода, и новое, безволосое и бесхвостое существо, которое поселилось в кубрике, близкой дружбы с Бу‑Бу не заводило.
Тут Хагьясу пришло в голову, что не грех бы посмотреть, что же там у новичка в чемодане. По яйцам определяют и птицу.
Привычки рыться друг у друга в чемоданах не было, но не было также и того, чтобы чей-то чемодан или матросский сундучок содержал тайны, о которых бы не знали товарищи. Узкая, раскачивающаяся железная клетушка, общие беды и радости, даже возможность общей могилы сближали людей. Большинство ссор на полубаке были всегда лишь болезненным средством сближения. Долго не раздумывали. Четверть четвертого. Минут через десять, а то и раньше мог явиться новичок. Это был не какой-то истинно моряцкий рундук, а чемоданчик из искусственной кожи, замки его легко расщелкивались.
Кроме белья в нем лежало только две книжки. Хагьяс схватил «Грамматику латинского языка», в руках у Вихалемма оказался «Коммунистический манифест». Они разглядывали названия, листали страницы, читали отдельные строчки. И тут Вихалемма, долговязого триммера, у которого имелся печальный опыт общения с книгами в школе, охватил какой-то страх. Словно держал в руках взрывчатку, гранату, которая могла в любую секунду взорваться, и он отшвырнул книгу.
— Коммунист, красный! — ругнулись и другие и стали беспомощно оглядываться по сторонам. Казалось, вырвало защитный вентиль на котле и помещение заполнилось густым паром. Тут была неясность понимания первого послевоенного десятилетия, были бесцельные блуждания людей, стремление ни во что не вмешиваться, наивная боязнь всего нового и неведомого. Один не понимал другого.
Чемодан, полный манифестов и латинского...
Отрезвев от первого ошеломления, решили, что этому можно найти применение.
— К черту, товар этот надо сунуть старому под нос, вот будет смеху!
Хагьяс сказал, что пищеварение у капитана пойдет тогда в обратном направлении, и когда он представил себе это, его собственный толстый подбородок и солидная задница затряслись от злорадства.
— А ну ша, ребята! — предупредил Общественный Деятель.
Едва успели закрыть чемоданчик, как с ведром супа и чашкой картофеля ввалился новичок. Чтобы доставить сюда по заставленной грузом палубе еду, Эрику пришлось половчить, — хотя ветер и сдал немного, все же отдельные крутые волны перехлестывали через борт и судно под неуверенными еще ногами слишком сильно раскачивалось, Мужики сгрудились вокруг еды. Эрик заметил, что обычного порыва, когда все жадно набрасываются и перебраниваются, сейчас не было, но отнес это за счет рождественской субботы. Пока он бежал на ветру через палубу, пот и копоть успели застыть, и теперь тоненькая отсыревшая хлопчатобумажная рубашонка липла к телу. Эрик передернул плечами и поспешил назад, надо было поднять вверх оставшийся шлак и сдать вахту у печей.
— Что за похлебку он тут притащил, — буркнул Вихалемм, когда новичок ушел.
— Черт знает, что он за птица, но в разговоре теперь надо быть поосторожней.
Бу-Бу оставила суп и печально застонала, словно больной ребенок.
Кээрд насупился. Мужики мрачно жевали, и настроение в кубрике все больше падало. Было нехорошо от сознания, что среди них находится брат капитана, который мог донести тому каждое словечко. Разве мало приходилось участвовать в стачках и требовать повышения зарплаты, хотя наперед бывало известно, что ничего не добьются и господа будут платить еще меньше прежнего.
— Мать твою так! — заорал Кээрд и с грохотом швырнул на стол свою жестяную тарелку. Он вскочил и заметался посреди кубрика. — Я тоже человек! — кричал он и бил себя в грудь кулаком. — Я тоже человек!
Иллюминаторы кубрика окатила волна, в помещении стало почти темно, и угловатая фигура Кээрда и его взлохмаченная голова потонули в темноте. Когда корма снова поднялась над водой и тусклый вечерний свет Северного моря просочился в кубрик, все увидели его перекошенное от злобы лицо.
Они и раньше наблюдали его резкие вспышки злости и знали, что в подобных случаях вернее всего оставить Кээрда в покое.
Он провел рукой по лбу, будто вспомнил что-то, и плюхнулся на койку, так что доски загрохотали под ним. Прахом пошла эта жизнь, таким прахом, что в горле жжет. Рождественская суббота! И у него есть где-то жена и ребенок. Только жена ушла к другому и ребенка забрала с собой — его ребенка, — да и куда ему, бродяге, девать дите.
...Бродяга, мерзавец, пьяница, но ведь он не с рождения пьяница — это они сделали его таким. Они... Он испытывал подсознательную ненависть ко всем людям и сжимал кулаки, так, что ногти впивались в ладонь. Слезы все же покатились, он не мог их удержать и повернулся лицом к стене, чтобы другие не видели. Так и лежал он там в ярости, и все держались от него подальше. Только хворая мартышка поглядывала из-под койки на своего хозяина.