Свой остров

«КАПИТАН»

Альберт Юрис не мог уснуть. Он бесшумно поднялся и приблизился к жене, которая спала у противоположной стены каюты. Сквозь иллюминатор на лицо Евы ложился слегка трепетавший красный круглый отсвет левого бортового огня. Ева спала глубоким сном. Юриса захлестнуло теплое чувство к жене, но тут же снова закралось сомнение, а не опасно ли ему так сильно привязываться к одной женщине? Но ведь все достигнуто благодаря только Еве. Это она привела его в свой мир, где все было прекрасно и изысканно и где ему лишь в такие редкие ночи вспоминалась судьба бывшего мальчишки-побирушки, а после — крепкого выпивохи.

Тени, падавшие от носа и ресниц, придавали лицу жены облик некой страдалицы. Любит ли она его на самом деле?

Рука его медленно соскальзывала с подушки. На мостике отбили склянки — два двойных удара и половинка. Двигатель работал ровно, судно не раскачивалось, мощно резало воду. Капитан оделся и поднялся по трапу в штурманскую. Седовласый первый штурман склонился над вахтенным журналом и не заметил вошедшего.

— Ну как? Палдиски прошли?

— Да, господин капитан, я приказал взять полстрека

[43]

[От английского streake — 8°.]

норд-вест, не хотел будить вас.

— Как идем?

— Семьдесят на оборотах, на вахту выйдет по тридцать восемь. Как думает капитан, море гладкое, может, прибавить паров?

— А чего глазеть на уголь?

Штурман уткнулся в вахтенный журнал. Хотя они и посмеивались между собой над Тянаком — первый помощник держался особняком и не очень-то ладил со вторым и третьим штурманами, — однако на него можно было положиться, как на старинный висячий замок. Тянак записал окончательные данные по пеленгу, поправил зюйдвестку и вышел. Капитан сверил свой карманный хронометр — у Ристны придется перевести стрелки. Затем натянул штормовку и отправился на мостик.

Снегопад перешел в мелкий холодный дождь, с северо-запада задувал слабый двухбалльный ветер. Но видимость по-прежнему была плохой, сквозь пелену дождя едва просверкивали огни Палдиского маяка. Штурман велел вахтенному матросу привести в порядок бакбортные огни, а когда матрос неумело занялся этим, пошел сам помогать.

Обычно Юрис передавал распоряжения матросам через штурманов. Это укрепляло дисциплину. Лязганье рулевой машины сейчас раздражало его. Он вошел в рубку, кинул взгляд на доску — SW en W 3/4 W — и тут же на компас. Ничего, судно шло почти по курсу, и все равно Юрису не нравилось, что матрос то и дело крутил штурвал.

— Довольно — пол-оборота, теперь оставьте штурвал в покое! Так держать!

Черная стрелка компаса легла на курс, задержалась там на мгновение и начала клониться влево. Капитан повернулся спиной к матросу и прислонился лбом к холодному оконному стеклу... «Капеллу» называют воспитательным домом. Не самое худшее. Приходилось видеть и плавающие публичные дома — с вином, драками, женщинами-коками, стюардессами и всем прочим, что туда прилагается. «Капелла», во всяком случае, судно приличное, по крайней мере, общих оргий здесь быть не может — фамильярности между начальством и подчиненными тут запрещены и дисциплину держат.

Набор команды составлял половину всех забот на судне. За людьми из города надо было смотреть в оба. Деревенские работали больше и требовали меньше, но и с ними приходилось быть настороже. Чем плут хитрее, тем он более просто себя ведет. Но самые лучшие мужики в общем-то шли с островов, с Кихну и Муху, с Хийу и Сааремаа.

На этот раз он взял на судно своего единокровного брата Эрика. Юрис повернулся, снял трубку и позвонил в машинное отделение.

— Третий механик слушает.

— Как там новый триммер, довольны?

— Не знаю еще, да чего там, господин капитан.

— Как это чего там?

— Ну, ничего.

Что он там крутит, этот третий! Парень худой, в силу не вошел, и от гимназического свидетельства ему при такой работе — лопатить уголь — скорее беда, чем польза. Или уже пронюхали, что триммер доводится кепу братом, и теперь стараются сделать хорошую мину... Юрис приказал, чтобы брали уголь с левого борта, там его в бункере больше, судно дает в ту сторону небольшой крен, — и повесил трубку.

...Были ли они единокровные братья? Видно, все-таки были, ибо тогда с какой стати Пээтеру Канню, таллинскому фабричному рабочему, человеку женатому и отцу семейства, было посылать через каждые два месяца кылуской Юуле в сааремааское захолустье определенные гроши. Да, все же были, иначе зачем бы матери давать ему адрес Пээтера Кання. Две ночи он на правах родственника даже ночевал там. Эрику тогда было лет десять, а Мартин уже ходил в среднюю школу. Когда он через два года снова наведался к Пээтеру Канню, то ни в чьей помощи уже не нуждался. Хотя в тот раз его и охватила злость к отцу, может, именно потому, что отец пытался быть настоящим отцом.

— Оставь, есть дела и почетнее контрабандного спирта.

— Сыну кылуской Юулы сойдет.

В следующий раз он напился и учинил скандал.

Вскоре после этого было первое декабря

[44]

[Первого декабря 1924 года произошло восстание таллинского пролетариата.]

. Пээтера Кання, командира одного из отрядов, арестовали и расстреляли. А жизнь шла своим чередом. Сегодня, когда он в Морском клубе увидел в длиннющем списке желающих получить работу фамилию Каннь и познакомился с бумагами — правда, в его матросском свидетельстве не было еще ни одного плавания, — он взял Эрика триммером.

— Ну как, помнишь еще меня? — спросил капитан, когда записал его в судовую роль.

— Помню... Я знаю.

— Ведь мы — родственники.

— Да, мать, бывало, рассказывала...

Парень выкал — иначе и не годилось между капитаном и триммером, — и разговор зашел в тупик.

Капитан Юрис глянул на компас — судно шло по курсу — и вышел из рулевой. На мостике маячил штурман, издали, из темноты, наплывали огни парохода.

— «Элизабета» — ждали со дня на день, — сказал старый Тянак.