Выбор чести

Главное, что высоту удержали. А тот факт, что я находился в госпитале, а не был похоронен в траншее, свидетельствовал о том, что регуларес всё-таки отразили танковую атаку «красных». Вот и лечился я среди «больных», подавляющее число которых составляли коренные жители Северной Африки. Конечно, хотелось узнать больше о судьбе подразделения в частности и конкретно о Баркаде, но никакой информации я раздобыть не смог. По какой-то причине рядом не оказалось никого из тех, с кем я принял тот злополучный бой, хотя раненые были наверняка.

Первое, что я сделал, окончательно придя в себя, – написал письмо матери. Бумагу, чернила и перо удалось выпросить у персонала.

Понимая, что адрес госпиталя будет указан на конверте, я был вынужден признаться, что меня ранили. Но кроме слов любви, это была единственная правда. Моя версия события была следующей: на марше легко контузило шальным снарядом. Иду на поправку, скоро выпишут. Про «дроздов» рассказывать не стал, сообщив, что они продолжили марш и их дальнейшая судьба мне неизвестна. Также обнадёжил её тем, что мне предложили пойти в обеспеченцы, и в ближайшее время я не окажусь на передовой.

Я беспардонно врал, но было бы лучше, если бы я сообщил правду? Что её сын уже дважды был ранен? Что старших спутников, имевших определённые обязательства по защите моей жизни, рядом больше нет? Что двое матёрых воинов уже погибли? Причём один из них пал, спасая мою жизнь? Что мне совершенно неизвестно моё будущее – где и с кем я буду дальше драться, сколько ещё продержусь?

Конечно, нет. Долг выросших детей перед состарившимися родителями заключается и в том, чтобы их защищать, в том числе и от моральных потрясений, которые могут убить не хуже, чем вражеская пуля.

Понимая, что лучшего момента мне не найти, через немногочисленных франкоговорящих я стал учить испанский. К сожалению, марокканцы были не самыми прилежными учителями: общение с ними продолжалось до того момента, пока они сами того хотели. И это, в принципе, нормально; ненормальным было то, что человек мог встать и уйти от меня, не закончив первой фразы. А затем между мной и африканцами случился серьёзный конфликт.

В бою регуларес проявили себя умелыми, а главное – стойкими бойцами, способными на удачную импровизацию. Это серьёзный плюс, и поначалу я даже гордился тем, что хоть и временно, но принадлежу к их числу. Но в близком общении они явили мне свою истинную суть.

Достаточно сказать, что самой любимой темой их разговора были интимные подробности изнасилования испанок. Собственно, разговор при мне состоялся всего один раз. Просто было ясно, что ведётся он не впервой. И кончился он тем, что мой кулак встретился с челюстью повествующего о своих подвигах «марокканца». К сожалению, удар получился слабым и неточным, так как я ещё не вошёл в «боевые» кондиции после контузии.

Регуларес такого, конечно, не стерпели. На меня кинулась целая толпа, и если бы не вмешательство военного врача – испанца, вооружённого револьвером, обойтись парой ушибов мне бы точно не удалось. Однако доктор сочувствовал европейцу, а марокканцев он в душе презирал: их «подвиги» с гражданским населением были известны всей Испании.

Он сумел организовать мой перевод в другой госпиталь, дав при этом отличную характеристику: тут был и сожжённый танк, и опыт «бывалого» пулемётчика, и ветеранство Харамского сражения. Образ дополняло звание русского монархиста с высокими моральными принципами!

Неудивительно, что на новом месте мною заинтересовались наваррцы из числа рекете. Рекете – это воинские формирования из числа карлистов. Хороший вопрос: кто такие карлисты? Словоохотливые наваррцы, многие из которых владеют французским, посвятили меня в тонкости испанской истории и политики.

Как оказалось, карлисты – это сторонники возрождения монархии, причём королём они видят Бурбонов из числа наследников дона Карлоса Старшего. История их была характерна для Испании: дона Карлоса в 1830 году незаконно лишили престола, что вызвало довольно жёсткую реакцию тех, кто посчитал это действие несправедливым. Карлисты на протяжении девятнадцатого века развязали три гражданские войны!

Перед нынешней войной сформировалась молодёжная военизированная организация карлистов, которая стала называться «рекете». А во время войны из их числа стали создаваться довольно боеспособные воинские формирования, самой крупной тактической единицей которых стала терция (полк). Также в подразделениях рекете служила большая часть белоэмигрантов, и, попав в терцию, я имел шанс снова встретиться с соотечественниками.

Наваррцы произвели на меня очень сильное впечатление: располагало их дружелюбие, юмор, желание прийти на помощь ближнему. К примеру, легкораненые и идущие на поправку считали своим долгом помогать менее дееспособным товарищам. Говорили они обо всём; при этом причиной жаркого спора могла стать совершенно незначительная мелочь. Но также быстро они и остывали, в случае признания неправоты сердечно прося прощения и не тая обиды.

Их вера – это знамя, причём и в буквальном смысле: в качестве прапора им служила разновидность Андреевского Креста на белом фоне, так называемый «бургундский» крест. Кроме того, бойцы рекете в бой часто выносили рядом со знаменем Распятие, прикреплённое к древку. Их день начинался с молитвы; она же читалась во время еды, с ней же они отходили ко сну.

Это было как-то особенно и непривычно для меня. Живя с мамой и считая себя православными христианами, мы, тем не менее, редко бывали в крошечном приходе священномученика Гермогена Московского в Марселе. Мама часто молилась, но при этом не выполняла утренних и вечерних молитвенных правил. По большому счёту, она и не была воспитана глубоко религиозной; во внешне набожной Царской России отношение к самой вере не было глубоким и вдумчивым.

Здесь я видел совершенно иную ситуацию, но Испания в своё время и так славилась как яро-католическая страна. Кстати, именно эта религиозность и стала причиной массового прихода наваррцев в части рекете. Ведь то, что происходило в стране по отношению к Церкви и верующим во время Республики, было им глубоко противно.