Выбор чести

Но счастье на войне очень переменчиво. После того, как подавили ПТО и огневые точки на высоте, «красные» танки отошли. Видимо, зарядиться или дозаправиться, а может, всё вместе. И теперь, в момент, когда их пехоту безжалостно истребляли, они вернулись! Зарвавшиеся франкисты не успели среагировать, их пулемётные панцеры ничего не могли поделать с машинами врага. С коротких остановок бронированные звери республиканцев начали один за одним расстреливать панцеры.

Экипажи последних вели себя по-разному: кто-то пытался спастись, трусливо подставив борт. Но это самая уязвимая часть танка: практически все беглецы погибли, лишь один или два сумели спастись. Остальные попытались оказать сопротивление, яростно, но безрезультатно поливая врага пулемётным огнём. Один даже попытался пойти на таран, но вовремя был остановлен орудийным выстрелом в упор. Наконец, экипажи некоторых покидали свои машины и поднимали белые флаги. Что с ними было дальше, я не видел. Ещё более ужасной была участь пехоты, которую «красные» просто сметали пулемётным огнём и безжалостно давили гусеницами. Жуткое зрелище.

Противника попытались остановить артиллерийским огнём. Но из-за большого расстояния и высокой скорости атаки, орудийная пальба никаких выдающихся целей не достигла. Зато за «красными» танками в атаку вновь шла пехота. И в этот раз они двигались именно на наши позиции!

Марокканцы вновь полезли на деревья. Это они зря: подобные «клише» на войне наказываются сурово. По кронам деревьев мощно ударили турельные пулемёты танков. Оливы очень быстро были очищены от всех смельчаков.

На этот раз марокканцы стреляли из всех видов оружия, пытаясь отсечь пехоту от танков загодя. На этот раз марокканцы орали, и это был крик бешеных, яростных зверей, собирающихся победить или умереть. И я был среди них, и я заразился безумием боя африканцев. Да! Идите к нам, умойтесь кровью!

Но что-то пока кровью умываемся мы. Танкисты республики не собираются повторять своих ошибок, буквально сметая пушечно-пулемётным огнём опорные узлы регуларес. Под прикрытием бронемашин в рощу врываются «красные» пехотинцы. Дело принимает совсем крутой оборот.

Я стараюсь как могу: бешено стреляю по противнику, пытаясь заставить их залечь. Получается не очень: слишком мало патронов в магазине. А с другой стороны: было бы больше, то ствол наверняка бы уже перегрелся. Ещё одна очередь, и из бегущих в нашу сторону двух фигур одна опрокидывается назад. Если бы я вёл зарубки, то сегодня мне бы не хватило приклада!

Но в этот момент всё пространство передо мной загромождает громадина танка. Это конец. Руки и ноги резко становятся ватными, сердце бьётся через раз; башня разворачивается в мою сторону. И вдруг мне вспоминаются прощальные слова мамы. Что там было о дворянской чести рода и памяти отца-офицера?

Я собираю в кулак остатки воли и мужества и открываю огонь по корпусу противника, в надежде поразить кого-либо в смотровую щель. Очередь, одна, другая. Сухой щелчок. Патроны кончились. Я разворачиваюсь к Баркаду. Его нет. Поворачиваюсь лицом к танку. Вижу своего второго номера, бегущего к машине с зажатой в руках связкой гранат. По сердцу проходит тёплая волна признания (не сбежал) и надежды (ну же, давай!).

Орудийное дуло раскрывается огненным цветком выстрела… Мир вокруг поглощает тьма.

* * *

Где-то в Гибралтаре по набережной шла женщина выше средних лет. Её жизнь в последнее время была достаточно размеренной. Она просыпалась, приводила в порядок постель, затем, чуть отойдя от сна, горячо молилась Господу о любимом сыне. Потом позволяла себе немного насытиться пищей и снова молилась. И лишь ближе к вечеру она выходила из дома и, до покупки продуктов, прогуливалась по набережной. Женщина очень любила море.

Вот и сейчас она размеренно шла, наслаждаясь свежим воздухом и красотой безграничной водной дали. Но неожиданно ей послышался крик. Это звали её, но этого не могло быть. Не могло быть никакого призыва сына, как когда ему было четыре годика. Тогда он звал её по-особенному, по-детски мило и тоскливо: женщины подолгу не было рядом с ребёнком, а сын очень ждал маму, очень скучал по ней. Но она должна была работать, чтобы они не умерли с голода. И вот теперь женщина вдруг услышала этот детский, наивно-тоскливый крик.

Будто ледяная игла пронзила её сердце. Вечная мать, она в панике бросилась домой, твердя про себя:

– Только бы успеть, только бы успеть!

Но мгновение спустя все силы покинули её. Колени женщины подломились, она осела на мостовую в предчувствии страшной беды.

– Нет, нет, нет!

Её стон был больше похож на крик животного.

Но через несколько мгновений она встала на колени, обернувшись лицом к ближайшей церкви, купол которой венчал католический крест. Неважно, главное – это было Распятие её Господа. И в безумной надежде, пропитанной великой любовью матери к сыну, она зашептала:

– Господи, спаси раба своего, Никиту, спаси его, Господи…

Прохожие обходили женщину стороной, принимая её за душевнобольную.

Глава одиннадцатая

Между боями

Возвращение в сознание было мучительным. Ужасно болела голова, так, что не хотелось даже думать. В ушах звенело, будто надели ведро и ударили молотком.

Впрочем, постепенно, на третий день, наступило облегчение. Мысли начали складываться в логическую цепочку, я стал адекватно фиксировать происходящее вокруг. А вокруг была санитарная часть. Жив, руки-ноги на месте, глаза целы – это уже хорошо. Да что там хорошо – отлично! Ещё сильнее подняло настроение то, что тело меня слушалось.

Были, конечно, и минусы. Зудящая боль во всём правом боку – следствие наличия множества осколков от разрыва снаряда. Но могло быть и гораздо хуже, мне крупно повезло, что достали меня только мелкие осколки, и то по касательной.

Узнать, что же там всё-таки произошло в оливковой роще на скате горы Пингаррон, не представлялось возможным. Кто-то из франкоговорящих марокканцев, лежащих со мной в госпитале, рассказал, что принесли меня хорошо измазанного землёй, будто выкапывали. Что же, вполне возможно.