Израиль

«А ты хорошо ознакомилась со списком моих работ *эмодзи большой палец вверх».

Прочитав ответ, Сандра почувствовала, как ее щеки запылали. В наблюдательности Кристиану не занимать. Несмотря на смущение, что так легко выдала себя, Сандра восхитилась его проницательностью.

Сандра:

«Просто на выставке так много хорошего о тебе услышала. Решила убедиться, что о тебе говорили правду. Мало ли, а вдруг врали».

Кристиан:

«Жаль. А я-то размечтался…»

Пока разговор не перетек не в то русло, Сандра решила свернуть его. Слишком сильно она разволновалась.

Сандра:

«Ладно. Пока. Меня зовет Дженни».

Кристиан:

«Сандра, вот мой номер: 40412… Можешь записать меня любым именем или прозвищем, просто пиши мне на телефон, пожалуйста! Я извелся целый день проверять чат *эмодзи стесняющийся человечек*».

Ее сердце затрепетало. Как же странно оно устроено – тянулось к тому, кого нельзя обнять. Но разве это обязательно? Ее любят. Вот так просто, на расстоянии, сквозь годы и без условий. Что плохого в том, если они и впрямь попробуют дружить: говорить, шутить, делиться мыслями? Как раньше…

* * *

Сандра, как и обещала, привезла Дженни в салон проколоть ушки. Дочь нервно теребила край платья, то и дело поднимая на нее глаза в поисках поддержки. Сандра присела перед Дженни и сжала ее холодные ладошки.

– Если ты передумала, мы можем просто уйти отсюда, – предложила она. Сандра волновалась так, будто прокалывали уши ей самой. С самого рождения своей малышки она ощущала невидимую нить между ними. Плач Дженни отзывался в ней звоном тревоги. Любая боль остро отдавалась в каждой клеточке тела, будь то царапина, ушиб, первая прививка, колики, жар или просто непонятный дискомфорт, от которого Дженни хмурилась и хныкала. Но каждый ушиб, каждая слеза – жизненный урок. Защищать от всего означало лишить дочь опыта, сделать хрупкой перед лицом мира. – Но тогда ты не сможешь носить сережки, – заключила Сандра.

– Нет! Я хочу сельги! – воинственно заявила дочурка, и страх моментально улетучился из ее глаз.

– Садись сюда, красотка! – улыбнулась мастер Оливия, подготовив стерильный пистолет.

Дженни вдохнула глубже, сжала руку Сандры и зажмурилась. Тонкий щелчок. Дженни ахнула, но не заплакала, только широко раскрыла глаза.

– Раз! – торжественно объявила Оливия.

– Почти не больно, – удивилась Дженни, трогая мочку с маленькой сережкой из медицинского титана.

Второй щелчок.

– И два! Вот и все! Через два месяца их можно будет сменить на обычные, – пояснила Оливия и протянула Дженни карамель на палочке в виде короны. – Держи! За смелость! Теперь на одну принцессу в нашем мире стало больше!

– Мама, я плавда как принцесса? – спросила Дженни, любуясь собой у зеркала.

– Конечно, милая! Дженнифер Джонс Великолепная! – подыграла Сандра, целуя дочь в макушку.

В приподнятом настроении они вышли из салона и направились к припаркованной неподалеку машине. Город гудел, проезжающие автомобили монотонно шлифовали колесами асфальт. Внезапно раздался резкий визг тормозных колодок, и Сандра обернулась на шум.

Ничего не случилось, просто лихач на кабриолете чуть не проехал на красный. Знал бы он, какую роль сыграл в ее жизни. Вроде маленькую, незначительную, но для Сандры он стал компасом. Она смотрела уже не на дорогое авто, а на вывеску позади него – настоящий знак свыше в виде аккуратных золотых букв, чуть потертых по краям: «Салон для творческих людей».

– Милая, идем-ка сходим вон туда! – Сандра кивком указала Дженни на магазин.

Они перешли дорогу и теперь смотрели на витрину из затемненного стекла, за которой угадывались полки с коробками, свертками бумаги и отблесками чего-то цветного. Сердце Сандры дрогнуло.

Дверь поддалась с легким звоном колокольчика. Внутри пахло деревом, свежей бумагой и чем-то неуловимо сладким, может, пастелью или воском. Стеллажи до самого потолка заставлены тюбиками с красками, маркерами, альбомами в тканевых переплетах и баночками с кистями.

– Добро пожаловать! Чем могу помочь? – голос седовласой женщины-продавца вывел Сандру из временного забытья.

Кассандра даже не заметила, что ее рот приоткрылся от восхищения и нахлынувшей ностальгии по тому времени, когда она, будучи ребенком, заходила в подобные магазины Арлингтона и забывала счет времени, выбирая кисти, карандаши и бумагу. Почему она перестала рисовать? Она ведь так это любила.

Сандра не ответила сразу. Пальцы сами потянулись к полкам, скользнули по упаковкам карандашей, потрогали фактуру бумаги для акварели – плотной, слегка шершавой. В груди щемило. Более десяти лет она не брала в руки кисть. Последний раз Сандра рисовала в родном доме, а потом учеба, стресс, экзамены, диплом, Дуглас, материнство. Бесконечные «некогда» и «потом» превратились в «никогда». Но сейчас, среди этих красок и запахов, что-то внутри встрепенулось, ожило.

– Мне нужно… – голос Сандры прозвучал неуверенно, хотя в груди уже разгорелось пламя. – Все для рисования!

Она выбирала тщательно: коробку акварели с бархатистыми кюветами, кисти разной толщины, плотные листы бумаги с фактурой «холодный пресс». Потом карандаши, клячку, гелевую ручку, черный линер. Каждый предмет казался маленьким чудом.

– Хороший выбор, – кивнула продавец, упаковывая покупки в коричневый бумажный пакет. – Возвращаетесь к рисованию?

– Как вы догадались? Вдруг я только собираюсь учиться? – усмехнулась Сандра.

– Нет… Новичок или мастер – видно сразу. Вы выбирали на ощупь. Ваши пальцы помнят, какими должны быть кисти, грифель, бумага… Новички выбирают глазами.

Сандра улыбнулась, чувствуя, как сердце забилось чаще.

– Мам, а мне вот это! Я тоже буду лисовать! – заявила Дженни, складывая на прилавок альбом, гуашь и кисти.

Продавец вопросительно посмотрела на Сандру.

– А это у нас новичок. Будет учиться. Упакуйте все!

Они с Дженни вышли на улицу, прижимая пакеты к груди, как долгожданные подарки. Сандра готова поспорить на тысячу зеленых, что их улыбки способны сравниться яркостью с огнями вечернего Манхэттена.

* * *

Остаток дня выдался непростым, а вечер с лихвой потрепал нервы. Вернее, это сделал Дуглас.