Страница 97 из 162
Глава 30. Виктор
«Некоторых женщин хочется забыть. Но её хотелось либо ненавидеть, либо никогда не отпускать. И я пока не решил какой из вариантов мне подходит…»
Я вышел из дома отца спустя сорок минут после завтрака, так и не сумев заставить себя даже сделать глоток кофе. Горечь стояла где-то в горле, вязкая, неприятная, смешавшаяся с недосыпом, раздражением и мыслями, от которых с самого утра ломило виски.
Отец уже ждал у входа — собранный, безупречно спокойный, в тёмном пальто, застёгнутом под самое горло. На его лице застыло привычное выражение холодной сосредоточенности, от которого у окружающих невольно выпрямлялись спины. Он стоял так уверенно, так невозмутимо, что создавалось ощущение: вокруг него не рушатся чужие жизни, не трещат по швам семьи и судьбы — нет, всё в этом мире по-прежнему можно решить деньгами, влиянием, связями, подписями и правильно подобранными людьми. Иногда мне казалось, что он действительно в это верит. Слишком долго он играл в Бога, чтобы теперь суметь стать обычным человеком.
Он даже не посмотрел на меня, когда я спустился по ступеням, стряхивая с плеч остатки утреннего холода. Только коротко бросил водителю:
— В офис.
И сел в машину. Я тихо усмехнулся себе под нос, чувствуя, как уголок рта дёрнулся в нервной, усталой насмешке. Ну конечно.
Ни тебе «доброе утро», ни тебе «как голова», ни тебе «спал ли ты с моей фиктивной женой в моём же доме».
Хотя последнее, полагаю, мы как раз и собирались обсудить.
Я сел рядом на заднее сиденье, захлопнув дверь чуть сильнее, чем следовало. Глухой удар прокатился по салону, но отец даже не моргнул. Внутри пахло дорогой кожей, табаком и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, выверенным до мелочей, по-орловски правильным. Даже воздух здесь подчинялся его правилам.
За окном тянулся серый, сонный город. Мокрый асфальт блестел под зимним небом, прохожие спешили по тротуарам, пряча лица в воротники пальто. А внутри машины было невыносимо тепло и непривычно тихо. И я уже знал — долго эта тишина не продлится.
Отец снял перчатки, аккуратно положил их рядом с собой и только после этого, не поворачивая головы, заговорил:
— Я смотрел отчёты по северному участку.
— И? — я лениво повернул к нему голову, хотя внутри уже начинало неприятно тянуть напряжением.
— Подрядчик затягивает сроки.
— Я знаю.
— Почему до сих пор не заменили?
Я устало провёл пальцами по подбородку.
— Потому что ты сам три месяца назад сказал, что он «надёжный человек».
Я усмехнулся, и только тогда отец наконец перевёл на меня взгляд. Тяжёлый. Спокойный. Предупреждающий.
— Не дерзи.
— Я констатирую.
Он промолчал, чуть заметно кивнув, принимая это как допустимую форму утреннего раздражения.
— После обеда у меня встреча с инвесторами, — продолжил он ровным голосом. — Если всё пройдёт нормально, мы запускаем новый филиал в Лондоне.
Я медленно повернул голову.
— Все таки Лондон?
— Да.
— Ты серьёзно уверен, что хочешь туда выйти?
— Я не хочу, Виктор. Я выхожу.
Это было сказано тем самым тоном, знакомым мне с детства. Тем, после которого сразу становилось ясно: решение уже принято, вопрос закрыт, мир подстроится. Я задумчиво провёл большим пальцем по нижней губе, глядя в окно на серые улицы.
— Очень дорогой рынок.
— Поэтому туда и нужно идти.
— Конкурентов там хватает.
— Поэтому туда и нужно идти.
— Рисков тоже немало.
— Ты всё-таки мой сын, — отец чуть усмехнулся краем губ.
Я скривился, ощущая, как внутри неприятно кольнуло.
— Даже не знаю, считать это комплиментом или оскорблением.
— Считай это фактом.
Я тихо хмыкнул и отвернулся к окну. Мы всегда разговаривали именно так. Осторожно кружили вокруг друг друга, цепляясь словами, проверяя границы, давя туда, где болит. Два хищника, выросшие в одной крови, но не на одной правде. Отец был человеком системы, даже когда всю жизнь шёл против неё. Я — человеком сопротивления, даже если в итоге всё равно оказывался рядом с ним. Именно поэтому нам никогда не было легко рядом друг с другом. Мы были пугающе похожи там, где не хотелось этого признавать. И бесконечно чужими там, где, по всем законам мира, должны были быть семьёй.
Он помолчал, глядя перед собой, а потом неожиданно спросил уже другим тоном — более тихим, тяжёлым:
— Что с Дианой?
Я напрягся почти мгновенно.
— Ничего.
— Не «ничего», Виктор. Я спросил, что с Дианой.
Я медленно откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось.
— Я подал на развод.
Отец чуть кивнул, и это спокойствие бесило почти сильнее любого допроса. Создавалось ощущение, что он и без меня всё давно знает. Скорее всего, так и было.
— Юристы работают?
— Да.
— Она подписала?
Я сжал челюсти.
— Нет.
Отец молчал непозволительно долго для человека, который якобы просто уточняет детали. Потом всё-таки спросил:
— Что случилось?
Я медленно повернул к нему голову.
— А что, у тебя внезапно проснулся отцовский интерес?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я просто не понимаю, с каких пор тебя интересуют причины, по которым рушатся чужие браки.
На этих словах он медленно перевёл на меня взгляд. И этого взгляда хватило, чтобы понять: ещё одно слово — и утро окончательно полетит к чёрту.
Но отступать я никогда не умел.
— Я спрашиваю не потому, что мне любопытно, — холодно произнёс он. — А потому что ты мой сын.
— Очень трогательно.
— Виктор.
— Что?
— Не перегибай.
Я отвёл взгляд. Если честно, про Диану я не хотел говорить ни с кем. Мне не было больно. Нет. Боль там давно выгорела дотла, оставив после себя только серый пепел и мерзкое послевкусие. Меня больше не цепляло её предательство. Осталось другое — унизительное понимание того, что ты годами жил рядом с человеком, который смотрел тебе в глаза, спал в твоей постели, говорил правильные слова… и всё это время уже не был с тобой.
И дело было даже не только в измене. Измены случаются. Люди лгут. Уходят.
Оказываются гнилью под красивой упаковкой. Но тяжелее всего было другое.
То, что я, Виктор Орлов, человек, который с полувзгляда чувствовал ложь в переговорах, в криминальных раскладах, в людях, пытавшихся обмануть моего отца, не заметил, как самого меня годами делают рогатым идиотом. Вот это било по самолюбию сильнее всего. Поэтому я только сухо ответил:
— Всё закончилось.