Моя правда

Глава 29. Натали

«Чем сильнее я убеждала себя, что это ошибка, тем меньше себе верила.»

Дверь ванной закрылась. Щёлкнула тихо, но у меня внутри от этого звука что-то окончательно сорвалось вниз. Я так и осталась сидеть на кровати, вцепившись пальцами в простыню и глядя в одну точку перед собой. Может, это всё просто сон? Но реальность, к сожалению, никуда не исчезала. Она была осязаемой. Смятая постель. Мужской запах на подушке. Чужая рубашка на моём теле, пахнущая им — терпко, тепло, по-мужски. И я. Сидящая в спальне дома Константина Орлова после ночи, которую я почти не помнила. Я медленно выдохнула, проводя ладонью по лицу.

Господи. Какой же это был кошмар. Нет.

Не кошмар. В этом-то и была главная проблема. Если бы это было мерзко, противно, стыдно до отвращения — мне было бы проще. Но мне не было противно. Мне не было мерзко. Мне не было даже по-настоящему стыдно.

Я резко зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые обрывки вчерашнего вечера, которые вспыхивали в голове хаотично, кусками, разбитым зеркалом.

Шампанское. Смех Инессы. Холодный воздух у поместья. Сильные ладони Виктора, подхватывающие меня на руки.

Его голос — низкий, чуть хриплый. Тёплая ладонь на моей спине. Поцелуй в висок?..

Или мне это уже показалось?

Я резко открыла глаза.

— Чёрт… — выдохнула едва слышно.

Мне нельзя было об этом думать. Нельзя.

Если я сейчас позволю себе хоть немного разложить по полочкам всё то, что чувствую рядом с ним, я просто перестану держаться. А держаться мне было необходимо. Это было уже не просто важно. Это было жизненно важно. Я не имела права развалиться. Не имела права хотеть. Моя жизнь давно перестала принадлежать только мне. У меня не было роскоши выбирать сердцем. У меня не было времени на страсть, на ошибки, на мужчин с красивыми глазами и отвратительным характером.

У меня была Рита и этого было достаточно, чтобы заткнуть любую мою глупую, женскую, болезненную тягу туда, куда тянуть не должно.

Я медленно опустила ноги на пол. Холод паркета сразу отрезвил. Я машинально одёрнула рубашку ниже, хотя та и так почти закрывала бёдра, и только теперь заметила на прикроватной тумбе свой телефон, аккуратно лежавший рядом со стаканом воды и блистером обезболивающего. Я медленно потянулась и взяла телефон. Рядом со стаканом лежала записка, написанная на каком-то клочке бумаги быстрым, чуть небрежным мужским почерком:

«Ты с утра адская. Выпей таблетку, Гарфилд.»

Я уставилась на эту бумажку. Потом — на таблетку. Потом снова на записку. И меня так внезапно накрыло совершенно идиотским, неуместным желанием одновременно рассмеяться и разрыдаться, что я просто сжала пальцами переносицу.

Какой же он… Господи. Какой же он невыносимый.

— Идиот, — пробормотала я себе под нос, но записку почему-то не выбросила.

Наоборот. Скомкала не сразу. Сначала перечитала ещё раз. Только потом, резко спохватившись, раздражённо сжала её в кулаке и бросила обратно на тумбочку.

Я встала, собирая себя по кускам буквально физически. Медленно. С усилием. С неприятным ощущением, когда внутри тебя всё ещё хаус, а снаружи уже нужно снова быть собранной и удобной для чужих ожиданий.

На кресле у окна аккуратно висело моё вчерашнее платье. Изумрудное. Идеально выглаженное. Точно не было ни вечера, ни шампанского, ни его рук, сминающих ткань на моих бёдрах. Я подошла ближе. Туфли стояли рядом. Его пиджак был аккуратно наброшен сверху, точно кто-то — и я прекрасно понимала кто — ночью укрыл им платье, чтобы оно не помялось окончательно. Меня снова неприятно кольнуло под рёбрами.

Чересчур много заботы. Много мелочей, которые я не просила. Ведь если Виктор будет просто грубым — я смогу с ним справиться. Но если он начнёт быть таким… Если рядом с этим диким, вспыльчивым, невыносимым мужчиной будет ещё и кто-то, кто молча оставляет тебе воду и таблетку от головы…

То мне будет гораздо тяжелее.

Я быстро отвернулась от кресла, точно само платье могло меня в чём-то уличить. Собрав волосы в небрежный хвост, я подошла к окну и чуть отдёрнула штору.

За стеклом лежал снег. В середине марта… Белый, холодный, ровный, ослепительно чистый. Настолько чистый, что на его фоне мне самой стало почти тошно. Потому что я такой не была. Я уже давно не была чистой ни в мыслях, ни в поступках. Я жила в грязной сделке. Спала в доме мужчины, за которого фиктивно вышла замуж. И просыпалась в постели его сына, к которому меня тянуло так, что временами казалось — я сошла с ума.

Какая ирония.

Если бы кто-то ещё месяц назад сказал мне, что моя жизнь свернёт именно в это безумие, я бы просто рассмеялась ему в лицо.

А сейчас мне было не до смеха.

Из ванной всё ещё доносился шум воды. Я знала, что должна воспользоваться моментом и просто уйти. Быстро одеться. Привести себя в порядок. Спуститься вниз так, точно это утро вообще ничего для меня не значит.

Потому что только так я могла выжить в этом доме. Только так я могла сохранить контроль. А контроль — это всё, что у меня ещё оставалось.

Я резко развернулась и пошла искать свои вещи. Нижнее бельё нашлось на краю кровати. Чулок — почему-то под креслом. Серьга — у ножки тумбы. Я застыла, глядя на неё, и вдруг, совершенно некстати, в голове вспыхнул обрывок.

Тёмная комната. Его пальцы в моих волосах. Его губы у моего уха. Моё собственное дыхание — сбившееся, горячее. И его хриплое, почти злое:

— Блядь, Натали, ты вообще не понимаешь, что со мной делаешь?..

Я резко выпрямилась, сжав серьгу в ладони так сильно, что металл впился в кожу.

Нет. Нет. Хватит. Я не буду это вспоминать.

Не буду.

Я быстро оделась, стараясь не смотреть на себя в зеркало слишком долго. Но всё равно посмотрела. И зря. Там, в отражении, я увидела не просто уставшую девушку после бессонной ночи. Я увидела женщину, у которой блестели глаза.

И это мне не понравилось.

Я подошла ближе к зеркалу и, опершись ладонями о туалетный столик, внимательно всмотрелась в себя.

— Соберись, — тихо сказала собственному отражению. — Соберись, Натали.

Голос прозвучал сухо. Жёстко. И это было правильно. Именно так и нужно. Не чувствовать. Не мечтать. Не залипать на мужчину, который одним взглядом заставляет у тебя внутри всё срываться в пропасть. Не позволять себе думать о том, как тебе понравилось просыпаться в его запахе. Не вспоминать, как легко его руки вчера держали тебя так, точно ты весишь для него меньше воздуха. Не позволять.