Моя правда

Глава 17. Натали

«Это было неправильно… но впервые за долгое время — по-настоящему.»

Это было неправильно.Всё.

Абсолютно всё, что происходило со мной в последние дни, было неправильным настолько, что, если бы кто-то ещё месяц назад сказал мне, что я окажусь именно здесь — в дорогом клубе, в коротком чёрном платье, с размазанным по венам алкоголем, с мужчиной, которого я толком не знаю, с его губами на своих губах, с его руками на своём теле. Я бы, наверное, просто рассмеялась ему в лицо. Или послала.

Скорее всего, послала.

Потому что моя жизнь никогда не была красивой. Никогда не была лёгкой. Никогда не была похожа на те истории, где неправильные поступки случаются от скуки, от каприза или от желания острых ощущений. Моя неправильность была другой. Грязной. Больной. Вынужденной. Вязкой, как кровь, как страх, как бессонные ночи возле больничной койки, как чужие деньги, которыми теперь оплачивалась жизнь моей сестры, как кольцо, которое уже завтра наденет мне на палец мужчина, чьей женой я стану только на бумаге… и, может быть, именно поэтому сейчас мне было так плевать.

По-настоящему. До горечи и безумия. До того странного состояния, когда ты вдруг перестаёшь цепляться за мораль, за правильность, за «так нельзя», потому что вся твоя жизнь уже давно пошла не туда и, если честно, я уже и так делала вещи, которые никогда не простила бы себе прежняя я.

Я уже согласилась продать свою свободу и свою жизнь. Пусть и временно, и только ради Риты, но разве от этого становилось легче? Нет… и если я уже стою на краю, если уже лечу вниз и захлёбываюсь в собственной боли, в усталости, в страхе и в отчаянии… то, может быть, один поцелуй в клубном туалете — это не самое страшное, что я сделала. Может быть, это вообще ничто на фоне всего остального и я уже давно заслужила право хотя бы раз не думать.

Не считать. Не анализировать. Не спасать. Не держать себя за горло. А просто… сорваться. Но будет ли это лишь поцелуй?

Пусть даже потом мне будет стыдно и утром я возненавижу себя ещё сильнее.

Сейчас мне было всё равно… потому что это был он… но это всё только усложняло.

Он бесил меня с первой секунды — своей самоуверенностью и нахальным взглядом, этим дурацким «

Гарфилд

», от которого хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Своим голосом. Своей манерой стоять слишком близко и привычкой смотреть так, будто он видит чуть больше, чем должен. Но именно поэтому, меня к нему так и тянуло, потому что он не был безопасным. Он был как спичка, брошенная в бензин, которым я уже давно была залита изнутри и сейчас, когда дверь за нами захлопнулась, когда яркий свет ударил в глаза после клубного полумрака, а я резко обернулась и увидела, что он вошёл за мной, я поняла… если он сейчас снова ко мне прикоснётся — я уже не остановлюсь…и он это тоже понял.

В его взгляде не было больше ни насмешки, ни привычной ленивой самоуверенности. Только что-то тёмное. Жёсткое. Опасное… то от чего внутри всё сжалось так резко, что на секунду стало трудно дышать.

— Ты совсем охренел? — выдохнула я, хотя сама слышала, как предательски дрогнул мой голос.

Он смотрел на меня так, что у меня по коже шёл ток.

— Да, — ответил он хрипло, почти зло. — Уже давно.

Он стоял напротив меня — высокий, злой, с потемневшими глазами и с тем выражением лица, от которого у меня внутри всё начинало плавиться. Он подошёл вплотную. Так близко, что я сразу почувствовала тепло его тела. Запах его парфюма — глубокий, терпкий, мужской, смешавшийся с алкоголем, зимним воздухом и чем-то таким, от чего у меня предательски ослабели колени. Он был так близко, что между нами не осталось воздуха и когда его губы снова нашли мои, я уже не пыталась сделать вид, что хочу остановиться.

Потому что не хотела… не хотела останавливаться и быть правильной.

Я ответила ему сразу — жадно, резко, почти зло. Все те колкости, все перепалки, всё это раздражение, которое вспыхивало между нами при каждой встрече, наконец нашло себе другой выход.

Его ладонь скользнула мне на талию, пальцы сжались чуть сильнее, чем следовало бы, и от этого простого движения по позвоночнику пробежал огонь. Я сама не заметила, как вцепилась пальцами в ткань его рубашки. Как подалась к нему ближе и позволила этому безумию затянуть себя ещё глубже.

Он целовал не мягко. Неосторожно. Он целовал теряя контроль и это сводило меня с ума сильнее всего. Я не хотела нежности. Не сейчас. Не в этой своей сломанной, перекошенной жизни, где до красивых чувств мне было примерно так же далеко, как до нормального будущего.

Мне нужна была не нежность. Мне нужно было забыться и сгореть. Выпустить наружу всё, что я так долго давила в себе и именно это происходило сейчас между нами.

Его руки были тяжёлыми, уверенными, требовательными. Его дыхание — рваным. Его губы — горячими до боли, а от того, как он смотрел на меня в короткие секунды между поцелуями, у меня буквально подкашивались ноги. Он хотел не просто поцеловать, не просто коснуться… а взять меня целиком — со всей моей злостью, моей болью, тайнами и моей неправильностью. Мне было так страшно, что хотелось сбежать, но и так сладко, что я не могла остановится.

Он подхватил меня так резко, что я только коротко вдохнула, не успев даже толком понять, как уже сижу на краю холодной мраморной раковины, а он стоит между моих коленей, вплотную. Холод камня под бёдрами. Жар его тела напротив. Контраст, от которого голова кружилась ещё сильнее. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей талии, по спине, как его ладонь задерживается чуть дольше, чем следовало бы, как он снова целует меня — глубоко, жадно, почти грубо, так, что мне приходится вцепиться ему в плечи, чтобы не потерять равновесие окончательно.

Я теряла всё, что ещё пыталась удержать и впервые за очень долгое время мне это нравилось… потому что рядом с ним я не думала о Рите, не думала об Орлове и о завтрашней свадьбе. Не думала о страхе, о деньгах, о долге. Я не думала вообще ни о чём, только о том, как он на меня, как целует и тяжело дышит мне в губы.

Он отстранился всего на секунду — настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его взгляд скользнул по моим губам, по глазам, по шее, и я буквально увидела, как в нём что-то ломается, как исчезают последние остатки самообладания. Он выругался тихо, хрипло, почти сквозь зубы:

— Сука…

У меня по коже снова пробежала дрожь. Он наклонился ближе, лбом почти коснувшись моего, и голос у него был уже совсем другим.

— Ты хоть, блядь, понимаешь, как я тебя сейчас хочу?