Моя правда

Всё возможное… как же я ненавидела эту фразу. Но сейчас впервые за долгое время она хотя бы не звучала как издевательство.

Когда мы вышли из кабинета, ноги у меня были ватными. Меня трясло. Не только от нервов, но и от осознания как все легко прошло.

Я шла по коридору, почти не чувствуя пола под ногами, и вдруг поняла, что больше не могу сдерживаться. Остановившись у окна, я резко отвернулась, закрыв лицо руками.

Меня накрыло. Слёзы хлынули сами собой — горячие, злые, унизительные. Я ненавидела плакать при людях. Ненавидела показывать слабость. Но сейчас меня будто разорвало изнутри.

— Натали.

Голос Орлова прозвучал близко. Я не сразу опустила руки. Сначала заставила себя вдохнуть. Потом ещё раз и только потом медленно повернулась. Константин стоял напротив. Высокий. Собранный. Чужой. С тем же непроницаемым лицом и почему-то в этот момент мне стало страшнее, чем в кабинете врача. Орлов — человек, которому я теперь была должна так много, что это уже невозможно было измерить ничем.

— Спасибо, — выдавила я хрипло.

Он коротко кивнул, как-будто это было незначительно и речь шла о чём-то бытовом.

— Не благодари меня раньше времени, — спокойно сказал он. — Твоя сестра всё ещё в тяжёлом состоянии.

Я знала. Господи, я и без него это знала.

— Я помню, — тихо ответила я. — Просто… спасибо.

Он смотрел на меня несколько секунд, и под этим взглядом мне стало неуютно до ломоты в костях. Он видел гораздо больше, чем должен был. Словно мог заглянуть под кожу, под гордость, под злость, под весь тот ржавый панцирь, который я так долго наращивала на себе, чтобы не сдохнуть.

— Ты должна понимать, на что соглашаешься, — произнёс Орлов наконец.

У меня пересохло во рту. Вот оно... Я медленно опустила руки.

— Я понимаю, — солгала я.

Нет, не понимаю. Не до конца.

Потому что никто в здравом уме не может до конца понять, что значит добровольно отдать свою жизнь в чужие руки.

— Нет, — спокойно сказал он, будто прочитав мои мысли. — Пока нет.

От его голоса по спине снова прошёл холодок.

— Этот брак будет существовать только на бумаге, — продолжил он. — Но ты войдёшь в мою семью, в мой круг. Это не игра. Не романтическая сказка. И не попытка кого-то спасти красивым жестом. Это соглашение. Жёсткое, понятное и с определёнными правилами.

Каждое его слово ложилось на меня тяжёлым, ледяным грузом и не потому что я этого не знала. А потому что слышать правду вслух иногда страшнее, чем догадываться о ней.

— Я не жду от тебя чувств благодарности, — продолжил он всё тем же ровным тоном. — Но жду, что ты будете держать слово.

Я смотрела на него, чувствуя, как в груди что-то медленно сжимается. Мне вдруг стало до тошноты ясно, насколько я маленькая рядом с этим человеком. Уязвимая и беззащитная. И мне уже некуда отступать.

— А если… — голос сорвался, и я сглотнула. — А если этого будет мало?

— Чего именно? — Орлов заметно нахмурился.

Я с трудом заставила себя договорить.

— Моей платы.

Слова прозвучали тихо, почти позорно. Но я больше не могла держать это в себе.

— Если… если вы поймёте, что фиктивного брака вам недостаточно? — я чувствовала, как с каждым словом мне становится всё хуже. — Если однажды вы захотите… больше? Я должна знать сейчас.

После этих слов мне захотелось провалиться сквозь землю. Щёки горели. Горло сдавило. Но я не отвела взгляд, потому что это был единственный вопрос, который имел для меня значение. Я уже шла в клетку, но мне нужно было знать, насколько короткой будет цепь. Орлов смотрел на меня долго. Так, что я почти перестала дышать. А потом произнёс спокойно, жёстко и без малейшей двусмысленности:

— Мне не нужно твое тело, Натали.

Почему-то именно после этих слов мне не стало легче. Наоборот… стало ещё холоднее. Потому что если мужчине вроде него не нужно даже это… значит, дело действительно было не во мне.

Я опустила глаза, чувствуя, как внутри что-то ломается с сухим, тихим хрустом. Наверное, это была ещё одна часть моей свободы или гордости. Прежней меня…

— Я согласна, — сказала и собственный голос показался мне чужим. — Ради Риты я сделаю всё, что нужно.

Орлов коротко кивнул. Словно именно этого и ждал и никакого другого ответа просто не существовало. Другого ответа у меня действительно не было. Никакого. Абсолютно...

— Хорошо, — произнёс он. — Тогда сначала ты можешь увидеть сестру. Потом мы уедем.

Уедем… Как будто после этой фразы моя прежняя жизнь окончательно захлопнулась за спиной тяжёлой дверью.

Я не ответила, только кивнула. У меня не осталось сил на слова.

Когда я вошла в палату Риты, мир снова перестал существовать. Она была такой маленькой на этой огромной больничной кровати, что у меня внутри всё перевернулось.

Бледная. Тонкая. С трубками, проводами, датчиками. С закрытыми глазами. С лицом ребёнка, который должен был сейчас спорить со мной из-за мультиков, капризничать, просить мороженое, жаловаться на школу, смеяться, обижаться, жить… А не лежать здесь. Не так. Не в тишине, прерываемой только писком аппаратуры.

Я подошла к ней на ватных ногах и осторожно взяла её за руку. Тёплая. Господи… теплая. Я закрыла глаза, сжав её пальчики в своих ладонях.

— Привет, малыш, — прошептала я, и голос сразу дрогнул. — Это я.

Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз я не позволила им пролиться. Не здесь и не рядом с ней.

— Ты только не вздумай меня бросать, слышишь? — прошептала я, наклоняясь ближе. — Даже не думай. Я тебе не разрешаю.

Губы задрожали. Я прижалась лбом к её руке, зажмурившись до боли.

— Я всё сделаю, Рит. Всё. Я обещаю. Только ты… ты тоже держись, ладно? Пожалуйста. Хоть чуть-чуть ещё. Ради меня. Назло всем этим уродам, которые уже решили за тебя.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки скатилась слеза и быстро смахнула её.

— Ты у меня сильная девочка, — выдохнула я, поглаживая её ладонь. — Самая сильная. Ты справишься. А я… я рядом. Я всегда рядом.

Я осторожно поцеловала Риту в лоб и медленно выпрямилась. Сердце разрывалось на части. Но впервые за долгое время в этой боли появилась крошечная, почти невидимая нить. Не надежды даже. Нет. Скорее отсрочки.

Шанса… еще одного дня и одной попытки. Ещё одного утра, в котором моя сестра всё ещё будет дышать. А значит — я уже не имела права бояться того, что ждёт меня дальше. Ведь самое страшное уже произошло. Я согласилась продать себя.