Моя правда

Глава 35. Виктор

«Я впервые понял — чужая боль может ломать сильнее собственной.»

Я ненавидел летать. Не просто раздражался из-за тесного пространства, запаха переработанного воздуха и искусственной, вылизанной вежливости персонала, от которой хотелось скривиться.

Я, блядь, ненавидел самолёты с самого детства.

Мне было лет семь, и отец впервые потащил меня на какие-то свои переговоры, решив, что ребёнка пора приучать к

«настоящей жизни»

.

Тогда я всю дорогу сидел, вцепившись пальцами в подлокотники так сильно, что потом болели кисти, и делал вид, что всё нормально, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони были мокрыми от пота.

Мама тогда была рядом. Она держала меня за руку и делала вид, будто не замечает, как я боюсь. Не жалела. Не сюсюкала. Просто гладила большим пальцем костяшки моей руки и тихо говорила:

— Всё хорошо, Витя. Просто дыши.

Потом я вырос. Стал жёстче. Злее. Научился держать лицо в любой ситуации. Научился не показывать слабость и делать вид, будто мне вообще плевать, в том числе и на турбулентность, взлёт, посадку, высоту, замкнутое пространство и тот факт, что по сути ты просто сидишь в металлической коробке, летящей хрен знает где над землёй.

Но внутри всё равно каждый раз происходило одно и то же. Сначала лёгкое напряжение в плечах. Потом тяжесть в груди. Потом раздражение.

Злость на всё и на всех. На сам факт того, что я вообще здесь нахожусь.

И сейчас всё шло по тому же сценарию

.

Самолёт уже вырулил на полосу, двигатели низко загудели, отдаваясь неприятной вибрацией где-то под рёбрами, и я, откинувшись на спинку кресла, смотрел в иллюминатор с таким видом, будто меня вообще ничего не ебёт.

На деле же я уже чувствовал, как внутри начинает натягиваться та самая невидимая струна. Раздражающая и слишком детская для мужчины моего возраста, чтобы я вообще мог позволить себе это признавать. И, наверное, если бы не она, я бы весь полёт просто молча злился и пил виски, надеясь, что к моменту посадки меня окончательно отпустит.

Но Натали…

Натали с самого начала выглядела так, будто её сейчас либо стошнит, ну или же она встанет и, к чёртовой матери, выпрыгнет из самолёта прямо на взлётной полосе.

Когда она послала меня нахер, я сначала даже почти усмехнулся. Потому что, несмотря на весь её острый язык, язвительные выпады и привычку мгновенно выпускать шипы, я уже успел привыкнуть к нашей странной, выматывающей игре.

К её дерзости. К колкостям, бьющим точно в цель. К тому, как она вспыхивает от одного моего взгляда, едва я успеваю открыть рот. К нашему бесконечному напряжению…

Но сегодня всё было иначе. Сегодня в ней не было привычного огня. Она не злилась. Не пыталась укусить в ответ.

Она просто была… сломана.

И это выбивало меня из равновесия сильнее любой её истерики, крика или ненависти в мою сторону.

После того как самолёт начал разгоняться по взлётной полосе, я почти не сводил с неё глаз. Сам до конца не понимая, какого чёрта вообще это делаю. Натали сидела через проход, у окна, пристёгнутая ремнём безопасности, напряжённая до такой степени, что это читалось в каждой линии её тела.

В каждом движении и каждом вдохе.

Спина идеально прямая. Подбородок чуть приподнят. Лицо бледное. Неестественно бледное даже для неё.

Под глазами залегли тени, делая взгляд тяжелее, уставше. А её пальцы… Пальцы, лежащие на подлокотнике, были сжаты так сильно, что побелевшие костяшки буквально бросались в глаза.

Я нахмурился, ощущая, как внутри неприятно шевельнулось беспокойство.

Самолёт плавно оторвался от земли. Нос слегка задрало вверх. Гул двигателей стал глубже заполняя собой салон.

Я увидел, как Натали резко закрыла глаза. У меня мгновенно что-то неприятно царапнуло. Я перевёл взгляд на её лицо. И мне совсем не понравилось то, что я увидел.

Она пыталась держаться. Отчаянно пыталась. Сжимала челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки. Дышала через нос — медленно и с усилием, явно заставляя себя просто пережить эти несколько минут и не сломаться на глазах у остальных.

Но дыхание уже сбилось. Стало быстрым. А когда она вдруг дрожащей рукой потянулась к ремню безопасности, нервно дёрнув застёжку, я понял — дело нихера не в плохом настроении.

Ей действительно плохо.

Осознание каким-то странным образом мгновенно выключило во мне всё остальное. Моё раздражение. Мою злость после её грубости. Даже чёртов страх полёта, который обычно начинал медленно жрать меня изнутри ещё на взлёте.

Я перестал слышать гул двигателей. Голос стюардессы, спокойно звучащий где-то впереди. Тихий звон бокала, который Инесса поставила на столик. Всё вокруг резко ушло на второй план.

Я видел только её… Натали.

Не думая больше ни секунды, я отстегнул ремень.

— Ты куда? — тут же негромко спросила Инесса, вскинув бровь и внимательно проследив за мной взглядом.

— Сиди, — коротко бросил я, даже не оборачиваясь.

И, не дожидаясь ни её комментариев, ни очередного подъёба, пересел в кресло рядом с Натали.

Она заметила меня не сразу. Только когда я опустился рядом и, наклонившись чуть ближе, тихо позвал её по имени, Натали резко открыла глаза.

Красивые. Уже такие родные...

И сейчас — абсолютно потерянные, затянутые тревогой настолько открытой, что у меня внутри неприятно кольнуло.

— Что ты делаешь? — хрипло спросила она, с трудом выталкивая слова пересохшими губами.

— Смотрю, как ты героически пытаешься сдохнуть молча, — так же тихо ответил я, не сводя с неё взгляда.

Она тут же зло нахмурилась, автоматически, натягивая на себя привычную броню раздражения.

— Отвали.

— Неа.

Я продолжал внимательно смотреть на неё, замечая каждую мелочь. Каждую попытку сделать вид, что всё нормально.

— Ты вся белая.

— Тебе показалось.

— У тебя руки трясутся.

— Тоже показалось! — прорычала она сквозь зубы.

—

Натали

…

Она резко отвернула голову к окну, уставившись в мутное стекло, за которым расползались серые облака.

Если она думала, что если перестанет смотреть на меня, то разговор исчезнет сам собой… то она глубоко ошибалась.

Я тихо выругался сквозь зубы, ощущая, как внутри начинает закипать раздражение вперемешку с беспокойством. Именно это в ней бесило меня до безумия — её чёртово упрямство.