Страница 3 из 9
Глаза Чина закружились в танце: она привыкла к комплиментам и уже начинала терять терпение.
– Милая? – промурлыкала она.
– Ваше платье. Красивое, – смущенно пробормотал Пак.
– Да, конечно, мне тоже так кажется. Оно желтое, вот я его и надела. А почему вы проигнорировали Желтый день? Могли бы надеть галстук или что-то другое.
У Пака не было желтого галстука, желтых носков или чего-то в этом роде. Весь день коллеги на работе подшучивали, что он саботирует дух праздника[1].
– Неужто вы из тех, кто вечно обламывает всем веселье, управляющий Пак? Вы же хотите избежать невезения в наступающем году?
Один из коллег, младший инженер, даже в шутку предложил обменяться носками, чтобы у каждого было по одному желтому носку. И хотя Паку нравились доброжелательные подтрунивания на работе, про себя он радовался, что не участвует во всем этом.
– Я в такое вообще не верю, – признался Пак.
– Да вы вообще ни во что не верите. Ни в астрологию, ни в Желтый день… – Чина снова улыбнулась. – А есть что-то, во что вы верите?
И правда, во что он верил? Он и сам не знал. Он лишь мог с уверенностью сказать, во что не мог верить.
На следующее утро после Желтого дня Нью-Сеул, как обычно, окрасился в сепию. Когда-то давным-давно деревья становились золотистыми в сентябре и октябре – по крайней мере, так Пака учили на уроках биологии. Однако листья с фотографий не имели ничего общего с местным светом, который отличался сыроватым красно-коричневым оттенком отдаленных воспоминаний. Желтый день увековечивал не осеннюю листву, а Желтый песок, который каждую весну надувало западным ветром из пустынь Китая и Монголии. Это явление нашло отражение в древнейших хрониках Кореи и имело историю по меньшей мере в два тысячелетия. На протяжении большей части XX века песчаная буря приходила на три дня в апреле и оставляла после себя по всей стране, от городов до деревень, плотный слой пыли. В дальнейшем, по мере расширения пустыни на территории Китая, стала удлиняться и продолжительность песчаных бурь: семь дней, потом двенадцать, двадцать пять, сорок три, шестьдесят семь… С каждым следующим годом западный ветер переносил над Желтым морем все больше песка. К моменту рождения Пака на Корейский полуостров, по подсчетам специалистов, каждый год обрушивался миллион тонн песка в год – этого объема было бы достаточно, чтобы заполнить доверху 66 667 мусоровозов.
Одним из первых последствий Желтой бури стало полное отсутствие весны. Никаких цветов или посиделок в парке на скамейках под головокружительный запах прогревающего траву солнца. Днем небо всегда оставалось темно-серым, насыщенным посторонними частицами; по ночам оно сияло неземным красным. В период Желтой бури нельзя было выходить наружу: как только открывалась входная дверь, песок начинал жалить лицо и голую кожу тысячей пчел, забиваться в глаза, нос и рот, пока ресницы не покрывались пепельными корочками. Даже после того как буря заканчивалась, токсичный песок с примесями тяжелых металлов и пестицидов оставался в атмосфере, так что каждый вдох – и дома, и на улице – мог вызвать астму, бесконечный кашель, высыпания на коже, раковые опухоли и слепоту. Песок перемешивался с облаками и ниспадал кислотным дождем, расплавлявшим деревья и посадки. И без того высокие цены на продовольствие подскочили до астрономических величин. Но даже если у вас были деньги, на полках магазинов все равно ничего не задерживалось, поэтому те, у кого деньги были, предпочитали уезжать за рубеж. Уровень загрязнения в водохранилищах и системе водоснабжения вырос настолько, что воду из-под крана нельзя было не только пить, но и даже готовить на ней. Реки переполнились тысячами дохлых рыб. Начались протесты с требованиями к правительству принять меры, а потом и беспорядки – вспышки хаоса во имя того, чтобы оставшиеся незначительные ресурсы сменили собственников, прежде чем материального обеспечения не останется вовсе.
В Нью-Сеуле беднякам приходилось перед едой пересчитывать порции риса, которые сначала исчислялись сотней зерен, а потом сократились до десяти зерен на ужин. Когда и этого не оставалось, семья, держась за руки, вместе укладывалась в постель, заведомо зная, что они больше не проснутся.
Конечным и единственным спасением стал Биокупол, достроенный 14 апреля, ровно тридцать лет назад. Первый Желтый день. Когда купол только построили, никто не возражал, не высказывался по поводу святости Неба или человечности Природы. Все радовались тому, что живы и могут дышать воздухом, не тревожась по поводу рака гортани или легких. Био, как окрестили купол, представлял собой прозрачную полусферу диаметром пятьдесят километров над Нью-Сеулом. Он блокировал Желтый песок и впускал те остатки солнечного света, которые пробивались через тяжелые частицы. Внутри Био всегда был подернут дымкой цвета сепии – не от песка, летящего над куполом, а от совокупного сияния миллионов неоновых светильников, денно и нощно отражавшегося от внутренней поверхности Биокупола вулканическим коричневатым оттенком с красным подтоном.
Разумеется, Био устранил вместе с песком любые другие осадки, однако люди обнаружили, что стабильная внутренняя влажность и грунтовые воды исключают потребность в дождях. Это было поистине произведение инженерного искусства – первый в мире успешный пример закрытого обитаемого убежища в таких масштабах. И это оказался тот случай, когда проблема также подсказала и решение: технологии Био стали главной и самой прибыльной статьей экспорта для Кореи, так что даже при практически полном импорте продовольствия и иных товаров, которые они сами уже не производили, корейцы добились небывалого процветания.