Страница 15 из 29
Закрыв глаза, Филип попытался уснуть, но сон по-прежнему бежал от него. В конце концов он бесшумно поднялся с койки, набил трубку и сел в темноте рядом с печкой. Метель снаружи набрала силу, превратившись в снежный буран, ветер выл и стонал над крышей, и эти звуки невольно напомнили Филипу ночь в хижине далеко на юге, когда он сжег надушенное гиацинтом письмо. Мысль о письме взбудоражила его сильнее прежнего. Некоторое время Филип прислушивался к ровному дыханию метиса. Убедившись, что Жак крепко спит, он бесшумно поднялся и положил трубку на стол. Мучимый неловкостью и острым чувством вины, Филип бесшумно подкрался к ларю, куда приятель убрал шелковый шарф. Дыхание его непроизвольно участилось, глаза блестели даже в темноте, а по всему телу разлилось странное наслаждение, когда, приподняв крышку, он нашарил в сундуке то, что искал. Вытащив шарф, он вернулся с ним к печке и крепко прижал к груди. Отчетливый цветочный аромат духов коснулся Филипа, как ее дыхание. Мягкость шелка заставила вспомнить волосы Изабель, густые, золотистые, чуть отливавшие медью в свете костра. Он подумал о больших, глубоких глазах молодой женщины, о ее губах, улыбке и, поддавшись внезапному порыву, зарылся лицом в невесомую ткань. Некоторое время Филип стоял в темноте, весь дрожа, пока Жак Пьеро храпел на своей койке, а снаружи выла и стонала снежная буря. Теперь молодой человек точно знал: ради этой женщины он готов сделать гораздо больше, чем Жак, больше даже, чем ее муж-полковник. Сердце молодого человека буквально разрывалось на части от новой, еще неизведанной боли, и тогда истина вдруг вспыхнула у него в мозгу с такой силой, что он едва не задохнулся. Он любил ее. Любил жену другого мужчины. Любил с такой силой, как еще никогда никого не любил, и даже не подозревая, что способен на подобное чувство. И, не отнимая от губ шелкового шарфа, Филип, безмолвный и неподвижный, все стоял и стоял в темноте, силясь вернуться к реальности из тех невероятных глубин, которые открылись ему только что.
Наконец он сложил шарф, но, вместо того чтобы вернуть его в ларь, сунул в карман. «Жак не будет против, – сказал он себе. – А для меня… для меня это единственная ее вещь, какую я смогу когда-нибудь заполучить».