Страница 8 из 24
Наиболее интересной среди всех этих попыток была, на наш взгляд, работа Л. С. Выготского и его учеников. Но она привела к парадоксальным результатам. Анализ употребления знаков в деятельности и их влияния на структуру поведения, обещавший богатые результаты, очень скоро выдвинул на передний план вопрос, что такое значение знака, а затем – так же необходимо – вопрос об отношении знака к действительности, к объективному миру, то есть вопрос традиционно логический. Психологическое исследование знаков и мышления как особого знакового поведения оказалось зависимым от логических понятий; предмет психологической теории мышления, намечавшийся, казалось, столь естественно в первых работах, вдруг исчез и слился с предметом логической теории.
Когда ученики Л. С. Выготского – уже после его смерти – осознали это, они испугались открывшейся перед ними перспективы (хотя, заметим, это был самый важный из полученных ими результатов), подвергли исходные идеи Л. С. Выготского критике и повернули «в другую сторону»[18]. Последствия этого поворота не замедлили сказаться: они вообще «потеряли» мышление.
Одна группа работ, выполненная в 1950–1952 годах, уже не имела ничего общего с концепцией Л. С. Выготского и строилась на совершенно иных принципах. Другая группа работ, выросшая непосредственно из критики Выготского и развертывавшаяся в контексте теории так называемых «умственных действий»[19], имела двоякий результат. Поскольку это было исследование эмпирического материала, относящегося к мышлению, оно привело к новой постановке вопросов о том, что такое мышление, мыслительный акт, мыслительное действие и т. п. Поскольку же результаты этих исследований упорно рассматривались в старой системе понятий об «умственных действиях», это привело ко многим противоречиям, и исследование на специфически мыслительном материале было прекращено. В дискуссиях 1957–1960 годов было показано, что исследование «умственных действий» расходится с исследованием мышления[20], и сейчас это можно считать общепризнанным.
Исключительно показательной была также и эволюция взглядов Ж. Пиаже. Опыт 15 лет экспериментальных и теоретических исследований заставил его отказаться от идеи исследовать мышление детей чисто психологически, без обращения к логическим понятиям. Поэтому в середине или в конце 30-х годов он принял (с некоторыми незначительными модификациями) систему понятий математической логики и начал буквально все в своей психологической теории строить в соответствии с ней[21]. Именно логические структуры задают и выделяют у Пиаже мышление и интеллект как предметы исследования, и все понятия, которыми он пользуется, ориентированы на них. Но в результате логика и психология мышления оказались (и это соответствует его собственному осознанию положения дел)[22] изоморфными друг другу. На эту сторону дела указывают почти все исследователи; но более глубокий анализ показывает, что это только половина правды, а вся она состоит в том, что в психологической концепции Ж. Пиаже вообще не оказалось психологии мышления как таковой: как и другим, ему не удалось выделить то мышление, которое может быть предметом собственно психологического анализа.
Уже одни эти отрицательные результаты делают, на наш взгляд, достаточно сомнительной установку на создание особой и самостоятельной психологии мышления, на выделение того мышления, которое может быть предметом одной лишь психологии. Но, кроме того, забегая здесь вперед, нужно сказать, что в последнее время это же было показано на позитивном материале конкретных исследований и теоретическом разборе их результатов[23]. На наш взгляд, сейчас уже можно считать доказанной органическую зависимость психологического исследования мышления от предварительного логического анализа и его описания. Но это означает, что нет и не может быть особой психологической теории мышления, нет и не может существовать мышления как предмета чисто психологического анализа.
В качестве последнего штриха можно добавить, что все сделанные до сих пор попытки применить какие бы то ни было психологические понятия о мышлении для решения проблем методологии науки были исключительно наивными и жалкими. А сама установка – попробовать это сделать – существует и время от времени всплывает на поверхность только потому, что для решения проблем методологии науки понятия формальной логики все время оказываются ограниченными и недостаточными. Таким образом, само это обращение к психологии мышления имеет чисто негативный смысл: нужно что-то, что было бы лучше, чем формальная логика.
5. До сих пор, говоря о линиях выделения предмета методологии, мы совершенно сознательно не касались, во-первых, многочисленных и весьма разнообразных исследований по так называемой «теории познания» (гносеологии, эпистемологии и т. п.), во-вторых, вырастающих на их основе онтологических систем и, в-третьих, всех «частных методологий» науки вообще и методологий отдельных наук – математики, физики, химии, биологии и т. п. Мы сделали это не потому, что все эти направления не входят или не должны входить в теорию метода, а лишь для того, чтобы лучше решить стоящую перед нами задачу: резче и отчетливее представить схему основных тенденций развития методологии и таким образом сделать более наглядной суть проблемы. Мы имели право на такое упрощение благодаря целому ряду обстоятельств.
Прежде всего, потому что рассмотренные выше направления логического и психологического анализа образуют полярные линии в разработке теории метода, а «теория познания» и «частные методологии» составляют как бы «середину» [между этими линиями].
Начиная с Декарта и до наших дней, все работы по «теории познания» – и «исследование человеческого разума» Дж. Локка, и «трансцендентальная логика» И. Канта, и «теория Духа» Г. В. Ф. Гегеля, и «феноменология» Э. Гуссерля – представляют собой смесь логических и психологических представлений, втиснутых в схему взаимодействия субъекта и объекта. Поэтому анализ логики и психологии и их отношения друг к другу есть вместе с тем анализ главного в «теории познания»[24].
Вторым важным здесь моментом является то, что логика и «психологизм» представляют собой все же наиболее разработанные и систематизированные линии методологии, получившие в силу этого наиболее широкое признание.