Страница 46 из 57
Даниэле был еще молод, у него было время совершать ошибки. Чего он не понимал, так это того, что я свои уже совершил, и чувство вины съедало меня каждый день с момента неожиданной потери моей любимой Амары. За годы, прошедшие после её ухода, я многое понял о себе. Того, чего я не делал. Того, что должен был сделать. Пока Амара держала наш дом, я работал вне его. Часто я возвращался поздно. Некоторые ночи я не возвращался вовсе. Взять на себя эту роль, стать главой этого дома — на это потребовалось время и усилия, и я запустил многие вещи. Людей.
Я понятия не имел, что Амара страдала психически. Как и большинство матерей, она хорошо это скрывала. Но теперь, когда я поставил тарелку перед Витторией, и она заняла свое место, она улыбнулась мне — широко, открыто и с такой любовью.
Критические мысли атаковали меня в самые неподходящие моменты.
Возможно
, если бы ты приходил домой раньше…
Возможно
, если бы ты проводил с ней больше времени…
Возможно
, если бы ты проявлял больше нежности…
Возможно
, если бы ты забирал детей время от времени, чтобы она могла отдохнуть…
Возможно
, если бы ты водил её куда-нибудь поесть время от времени…
Возможно
, если бы ты относился к ней как к женщине, которой она была, а не только как к матери, которой стала…
Возможно
, если бы ты, черт возьми, сам накладывал ей еду…
Под столом тонкая рука Виттории легла на мое колено и сжала его в знак благодарности, и я не смог удержаться, чтобы не наклониться и не коснуться её губ коротким поцелуем. Её глаза расширились от удивления в тот самый момент, когда мой рот коснулся её. Когда я отстранился, она быстро оглядела стол, затем взяла вилку и посмотрела в свою тарелку, но я не пропустил, как её губы смягчились в едва заметной улыбке, а щеки слегка порозовели.
Если бы я сделал хотя бы часть этих вещей, возможно — только возможно — она бы осталась.
Это были ошибки, которых я больше никогда не допущу. Моим единственным сожалением было то, что я не стал тем, кто был нужен Амаре в тот момент, когда она нуждалась в этом. Стыд, живущий внутри меня, никогда не утихнет. Но я поклялся стать лучше, и для Виттории я дал обет быть мужем, которого Амара —
как бы стыдно ни было это признавать
— никогда не получила.
Некоторые уроки усваиваются тяжело.
И мой брат вот-вот должен был это обнаружить.
Еще до того, как я начал есть, я заметил, что отец пристально наблюдает за Витторией. Когда её губы сомкнулись вокруг вилки, она медленно прожевала, и её глаза закрылись от удовольствия.
— Тебе нравится? — спросил отец.
Виттория кивнула, издав звук чистого наслаждения, который я не слышал от неё вне спальни. Я заерзал на стуле.
— Попробуй другое, — сказал он, и мои глаза сузились, глядя на старика, потому что было очевидно — он что-то затеял.
Виттория с радостью согласилась. Когда она поднесла вторую порцию ко рту — это было похоже на тушеную говядину, — её губы сомкнулись, брови нахмурились в задумчивости, а затем она перестала жевать. Тихий звон вилки о край тарелки показался мне громким, и на секунду показалось, будто ей трудно думать, дышать или глотать.
— Что не так? — спросил я, встревоженный, глядя на отца и обвиняя его: — Что ты сделал?
Виттория оперлась локтями о стол, закрыла глаза и на мгновение прижала ладони ко лбу, покачав головой. Это встревожило меня настолько, что я схватил её вилку, зачерпнул немного тушеного мяса и засунул себе в рот. Чем больше я жевал, тем больше понимал, что это просто рагу. Обычное рагу. Насыщенный томатный соус на вине, кусочки нежной говядины, тимьян и легкая сладость, которую давала палочка корицы, которую я увидел, прислоненную к особенно сочному куску мяса.
Но тут Виттория шмыгнула носом, и я бросил испепеляющий взгляд на отца. Его легкая улыбка говорила мне, что беспокоиться не о чем. Через мгновение Тори потянулась, взяла стакан воды и отпила, запивая то, что было во рту. Когда она встретилась взглядом с отцом, она сдерживала слезы, дрожащим голосом произнеся:
— Это на вкус точно как… — слова словно застряли у неё в горле.
— …у твоего отца, — закончил за неё отец. Она разбито кивнула, и его улыбка стала шире. — Однажды вечером, за бокалом вина, прямо в этой самой комнате, он сказал мне, что лучшее говяжье рагу, которое он когда-либо делал, вышло случайно, и его девочки полюбили его так сильно, что оно стало любимым. Видишь ли, это было вскоре после смерти твоей мамы, и он всё еще осваивал кулинарию. Я спросил его, где он накосячил, а он ответил, что думал, будто семена сельдерея и корица взаимозаменяемы.
Виттория издала всхлипывающий смешок, и все за столом улыбнулись. Все, кроме Даниэле.
Наступил тихий момент, прежде чем улыбка папы Нунцио погасла.
— Хотел бы я вернуть его для тебя, дорогая. Правда. — Сожаление в его голосе было ощутимо, когда он добавил: — Он был моим другом, и мне его очень не хватает.
Моя жена и отец обменялись взглядами взаимной скорби, и я обнял жену за спину в безмолвном знаке поддержки, давая ей минуту, которая была ей нужна. Но вскоре трапеза возобновилась. Легкая беседа потекла снова, и всё стало казаться легче.
Я должен был это предвидеть. Не было ничего, что нравилось бы моему брату больше, чем ставить людей в неловкое положение. Правда в том, что мне это тоже нравилось, но не ценой счастья моей семьи.
— Я не понимаю, — Даниэле смотрел прямо на Витторию, и когда привлек её внимание, сказал: — Как это работает?
— Как что работает? — настороженно ответила она.
Его губы растянулись, но в этой улыбке не было ничего радостного. Если бы мне пришлось как-то это назвать, я бы назвал её насмешливой.
— Я просто не знаю, как ты это делаешь. — Он осмелился перевести взгляд на меня. — Как ты спишь с мужчиной, который убил твоего отца?
Весь стол замолчал, последовала неловкая тишина, которую нарушал лишь легкий стук столовых приборов. Я застрял между желанием вскочить, перемахнуть через стол и выбить из него всё дерьмо, и проверкой того, не слышат ли дети то, что было сказано. Последнее победило, и моя голова резко повернулась к детскому столу, где мальчики болтали, блаженно не осознавая бурю, назревающую рядом с ними, но Элла…
Твою мать.