Играя с Мишель

Глава 16

Наши дни

Мишель

Я перестаю орать и сопротивляться, когда чувствую отрезвляющую пощёчину. Резко остановившись, тянусь рукой к раскалённой щеке. Лев хватает меня за ворот футболки и встряхивает, словно котёнка.

– Если подобное повторится, мне придётся вытрясти из тебя всю спесь.

– Да пошёл ты! – выплёвываю я.

Он обхватывает ладонью моё горло и придавливает к противоположной стене, развернув при этом на сто восемьдесят градусов. Звучит хуже, чем ощущается. На самом деле я знаю, что он не прикладывал всю свою силу, чтобы это проделать. Он просто играл на камеру, которая оказалась сейчас за его спиной.

– В коридорах на камерах нет звука, – шипит он сквозь зубы. – Но это не исключает возможности читать по губам. Так что выбирай слова, иначе я буду вынужден заткнуть твой рот не особо приятным для тебя способом. В остальных помещениях запись со звуком. Не советую делать опрометчивые поступки, о которых потом придётся жалеть. Пока это всё, что я могу сказать. Кивни, если поняла.

Я ждала более подробного объяснения, но приходится довольствоваться тем, что есть. Коротко киваю, проглатывая короткие рваные вдохи, больше похожие на всхлипы после продолжительной истерики. Он ослабляет хватку, и я чувствую, насколько ватными стали мои ноги. Если бы он предусмотрительно не подхватил мою руку за локоть, я бы грохнулась на пол, как мешок с картошкой.

Дальше мы молча преодолеваем тот же путь, только в обратном направлении. Сейчас ни в чём нельзя быть уверенной, но, кажется, он ведёт меня туда, где я очнулась. Это меня не пугает. Я бы с радостью осталась одна в кромешной темноте наедине со своими мыслями. Я привыкла контролировать всё, что находится в пределах моего контроля, особенно свои чувства, а в таком состоянии вряд ли долго продержусь.

Понимаю, что глубоко ошибалась, когда мы останавливаемся у совершенно другой двери. Насколько помню, моя временная камера находится на другом конце этого коридора. Когда Лев достаёт из кармана красную тряпку – подобную той, что мы повязывали на руки, играя в охотников, – я сглатываю. Мой мозг начинает медленно подгонять недостающие элементы из прошлого и проецировать в настоящем. Мне кажется, будто я упускаю нечто важное, поэтому пазл не складывается.

– Не советую брыкаться. Будет только хуже, – произносит Лев на удивление спокойным тоном, поднося импровизированную повязку к моим глазам.

Моё тело сотрясает мелкая дрожь, пока он завязывает тряпку на затылке. Сквозь плотную ткань виден лишь тускло проникающий свет. Пытаюсь переключиться на другие органы чувств: слышу, как скрипит открывающаяся дверь. Меня проталкивают внутрь и плотно закрывают её обратно.

– Стой здесь и не шевелись, – командует Лев и удаляется вглубь комнаты, оставляя меня стоять у порога.

Мысленно приказываю себе не паниковать, но у меня плохо получается.

В этом помещении гораздо прохладнее, чем там, где я очнулась, и в кабинете, откуда меня приволокли. Либо это просто реакция организма на стресс. Обхватываю себя руками, чтобы немного согреться. Противный скрежет ножек стула о кафель заставляет резко повернуться в сторону звука. Как назло, мой мочевой пузырь даёт о себе знать именно в этот момент. Ни раньше, ни позже. А ещё сильно хочется пить.

– Мне нужно в туалет, – тихо говорю я.

Несколько секунд тишины, в ходе которых я чувствую его пристальный взгляд, и снова шаги.

– Внутри можешь снять повязку, но когда я открою дверь, она должна быть на месте, – предупреждает Лев, провожая меня до уборной.

Если я и надеялась, что в туалете окажется окно, через которое можно сбежать, то эти надежды развеялись так же быстро, как утренний туман. Радует только отсутствие камер. Делать свои делишки под наблюдением – то же самое, что под дулом пистолета. Стоп! Интересно, у Льва есть пистолет? Не обратила внимания на эту деталь, потому что всё это время находилась в шоковом состоянии. Обычно у плохих парней должно быть оружие на экстренные случаи. Если я смогу дотянуться до пистолета, то с радостью вышибу ему мозги. Благо тому, что стрелять я умею. А что потом? Потом набежит толпа головорезов и пристрелят меня? Чёрт! Зачем вообще я им понадобилась? Что я сделала? Причём здесь мой бывший любовник? В голове такой кавардак, что теперь до старости это дерьмо не разгребёшь.

Пожалуй, я бы осталась в уборной, пока всё само собой не рассосётся, но настойчивый стук Льва заставляет меня поторопиться. Я быстро опорожняю переполненный мочевой пузырь. Затем ополаскиваю лицо и руки, жадно глотая воду прямо из ладоней, стараясь не думать о кишечной палочке и прочих бактериях, которые могут в ней находиться.

Когда дверь распахивается, я вновь стою с завязанными глазами. Лев помогает мне выбраться из воображаемого укрытия и ведёт обратно, словно собака-поводырь: указывая, в каком месте повернуть, а где перешагнуть. От подобных игр в жмурки меня начинает немного подташнивать, желудок скручивается в тугой узел.

– Можешь присесть, – говорит Лев, подставляя к моим ногам стул. Мы снова в помещении, в котором остановились.

Не буду врать, я мечтала куда-нибудь присесть в последние полтора часа, но сейчас от такой перспективы мурашки бегают по коже. Он не даёт мне выбора, решительно надавливая на плечо. Мои колени подгибаются, я плюхаюсь на задницу. Краем уха улавливаю постороннее тяжёлое дыхание рядом. Облизываю пересохшие губы, ожидая очередного подвоха.

– Итак, на чём мы остановились? – подаёт голос мой мучитель. Он наклоняется над самым моим ухом и почти шёпотом отвечает на свой же вопрос, одновременно срывая с меня повязку, словно фокусник достаёт из шляпы белого кролика. – На изменах!

Мои глаза на секунду зажмуриваются, затем округляются, когда я вижу сидящего передо мной мужа: на глазах – повязка, рот заклеен скотчем, уши заткнуты наушниками, руки связаны за спиной. Я не вижу его ног из-за разделяющего нас стола, но нисколько не сомневаюсь – они тоже связаны. Слегка припухший нос и запёкшаяся под ним кровь кричат о том, что к нему хорошенько приложились. Наверняка, это адски больно и так же унизительно, как стоять раком посреди кабинета.

Его лишили зрения, голоса, слуха, возможности разговаривать и двигаться. Мой взгляд бегает по некогда белоснежной рубашке. От её белоснежности не осталось и следа. Пытаюсь сконцентрироваться на словах Льва, но кровавые пятна на ткани, успевшие подсохнуть в некоторых местах, превратившись в тёмно-коричневые, отвлекают внимание.