Пчёлка и медведь

Солнце с утра жарило так щедро, будто тоже решило поучаствовать в ярмарке и подрумянить всех гостей до товарного вида, над лугом висел густой запах трав, воска, дыма от самовара, свежего хлеба и меда, а я стояла за нашим длинным прилавком в желтом сарафане, который еще весной сидел свободнее, и думала, что если кто-нибудь сейчас спросит меня, где у нас липовый, гречишный или цветочный, я отвечу правильно, но, возможно, с выражением женщины, которая уже три часа мечтает сесть и снять босоножки.

Я за эти три года привыкла к ярмаркам, к туристам, к тому, что дети обязательно тычут пальцами в соты и спрашивают, кусаются ли пчелы, к бабушкам, которые пробуют пять сортов, потом покупают шестой, потому что «вот этот на них смотрит», и даже к тому, что каждый второй гость, услышав мою фамилию, радостно считает своим долгом сказать: «Пчелкина на пасеке? Ну надо же!» Я уже улыбалась на это профессионально, спокойно, почти свято, хотя внутри моя маленькая городская студентка, когда-то приехавшая сюда на практику, все еще иногда поднимала голову и ворчала: да-да, вселенная пошутила, проходите дальше, у нас тут свечи ручной работы и скидка на наборы. Но сегодня все было по-особенному шумно, ярко, сладко и как-то очень живо, будто вся усадьба Медвежича разом расправила плечи.

Михаил ходил между рядами ульев и ярмарочными столами такой огромный, спокойный и красивый, что у меня до сих пор иногда сбивалось дыхание. Вот живешь с человеком не первый год, знаешь, как он утром ворчит, если Зоя переставила его любимую кружку, как прячет от меня свой личный запас липового, будто я за три года не изучила все его тайники, а все равно смотришь — и внутри тепло, глупо, сладко, словно снова двадцать два и пчела только что залетела под сетку.

— Леночка, милая, а вот этот мед точно с донника? — спросила у прилавка туристка в белой шляпе, держа ложечку так, будто это ключ к вечной молодости. — Он такой нежный, прямо сливочный.

— Донниковый, да, — ответила я, подвигая к ней баночку с красивой этикеткой, которую сама рисовала зимой, пока Михаил рядом считал заказы и каждые десять минут «случайно» проверял, не замерзли ли у меня ноги. — Он мягкий, без резкой горчинки, хорошо идет к творогу, блинам, теплому хлебу и к тем людям, которых хочется угостить чем-то добрым, но не слишком очевидно признаться, что вы их любите.

Женщина засмеялась и взяла две банки, а я поймала взгляд Михаила через толпу. Он стоял у дегустационного столика, держал на руках соседского мальчишку, который хотел посмотреть, как запечатаны соты, и смотрел на меня так, будто я только что сказала что-то не про мед, а лично про нас. Я пригрозила ему ложечкой, мол, работай, медвежонок, не отвлекайся на жену. Он, конечно, понял. За эти годы мы научились переговариваться взглядами лучше, чем словами, хотя словами тоже пользовались часто и с удовольствием, особенно когда я искала спрятанный мед, а он делал вид, что ничего не знает.

— Медвежонок! — позвала я, когда у прилавка на секунду стало свободнее. — Подойди, пожалуйста, у нас тут гречишный заканчивается.

Михаил передал мальчишку его матери, взял с соседнего стола две коробки сразу, подошел и поставил рядом со мной так легко, будто внутри были не банки, а пух. Потом наклонился, почти касаясь бородой моего виска, и тихо сказал:

— Моя пчелка, я уже здесь.

Он на пару секунд положил ладонь мне на спину, чуть ниже лопаток, туда, где от жары прилипла ткань сарафана. Ладонь была огромная, горячая, родная. Я невольно прикрыла глаза, потому что в толпе, жужжании, смехе, звоне ложечек о блюдца и криках Фрола Самсоновича, который где-то у сцены объявлял конкурс на самый красивый блин с медом, это прикосновение вдруг стало тихим островком. Михаил сразу наклонился ближе.

— Устала?

— Немного. Но я героически держусь, потому что жена хозяина пасеки не может упасть лицом в донниковый прямо при гостях. Это испортит продажи. Или, наоборот, улучшит, если подать как перформанс.

— Сядь на десять минут.

— Я сяду после конкурса медовиков. И после того, как Зоя перестанет смотреть на меня из-за самовара так, будто я лично отвечаю за моральное состояние всех пирогов.

— Зоя смотрит, потому что волнуется.

— Зоя волнуется с половником наперевес, это очень сомнительное волнение.

Из-за самовара тут же донеслось:

— Я все слышу, голубки! Мишка, не стой столбом, налей жене морсу, она с утра на ногах. Лена, не спорь, у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь продавать баночки вместе с прилавком, лишь бы лечь!

— Видишь? — шепнул Михаил. — Не я один.

— Заговор, — вздохнула я. — Медовый семейный заговор против моей деловой репутации.

Но морс я взяла. Холодный, смородиновый, с легкой кислинкой, он оказался прекраснее половины романтических признаний, особенно когда стоишь на солнце, в сарафане, который подозрительно теснит под грудью, и чувствуешь, как волосы липнут к шее. Михаил не сразу ушел. Он остался рядом, чуть за моей спиной. Не мешал, не командовал, просто был рядом — большой, теплый, надежный, мой. И гости, конечно, это видели. Некоторые улыбались, некоторые тихонько переглядывались, кто-то шептал «та самая Пчелкина», и я уже давно не обижалась. Мне нравилось быть той самой. Той, которая приехала на практику, приложила медведя лопатой, а потом осталась. Той, которую Михаил называл «моя пчелка» так, что даже Зоя иногда отворачивалась к кастрюлям и подозрительно громко сморкалась.

К полудню ярмарка разошлась вовсю. На траве перед верандой дети раскрашивали деревянных пчелок, рядом Федя показывал, как крутить свечи из вощины. Михаил провел экскурсию к дальним ульям, вернулся с группой туристов, снял шляпу, провел рукой по волосам, и я поймала себя на том, что улыбаюсь просто так. Мой Медвежич. Мой огромный медведь, который умел одним взглядом остановить шумную компанию, одним движением поднять тяжелый ящик и одним тихим «пчелка» убрать из моей головы любую суету.

— Медвежонок, — сказала я, когда он подошел снова и украдкой утащил с тарелки кусочек медовика. — Ты только что съел конкурсный образец.

— Проверил качество.

Он рассмеялся тихо, низко, и я потянулась убрать с его бороды крошку. Пальцы задержались на щеке, он перехватил мою ладонь и поцеловал прямо в центр.