Пчёлка и медведь

— Буду.

— Только без «склонна доводить руководителя до медвежьего рыка».

После обеда она ушла к себе приводить дневник в порядок, а я сел в кабинете за стол, на котором обычно считал заказы, накладные, отправки, закупки и прочие хозяйственные вопросы. Лист характеристики лежал передо мной белый, официальный и совершенно бездушный. Я написал: «За время прохождения производственной практики студентка Пчелкина Елена Вячеславовна проявила себя ответственной, исполнительной, внимательной к деталям». Остановился. Ручка зависла над бумагой.

Ответственная — да. Исполнительная — даже через чур. Внимательная — очень. Проявила интерес к пчеловодству — как будто ее интерес можно уместить в эту сухую строку. Она проявила интерес к пчелам, к меду, к домикам, к Палкану, к лесу, к моим шрамам, к моей шерсти, к тому, как жить с тайной и не отступить. Я хотел написать: «Оставьте ее мне». Глупо, незаконно, смешно. Написать внизу крупно, чтобы куратор подавился своим «через три дня». Вместо этого вывел: «Рекомендуется к дальнейшему прохождению практической подготовки на базе хозяйства Медвежич М.А., в том числе для выполнения дипломного проекта по теме медоносной базы и организации пасечного хозяйства».

Вот так. Выбор. Дверь. Не цепь. Я мог предложить ей вернуться на диплом, на лето, на работу, на исследование. Мог оформить все правильно. Позвонить в университет, согласовать, дать документы, показать рентабельность, медосбор, маршруты для туристов. Все, что угодно, лишь бы у нее был путь назад, если она захочет. Если. Это слово я ненавидел почти так же сильно, как сообщение куратора.

К вечеру я переписал характеристику начисто, подготовил бумаги, проверил плечо, выслушал от Зои, что «если не скажешь девке прямо, я тебя половником стукну, и это будет хуже лопаты», отмахнулся от Феди, который хотел обсудить доски, и вышел на улицу. Усадьба уже стихла. Туристы ушли в домики, пасека гудела мягче, солнце клонилось к лесу, на крыльце Лены горел теплый свет. Я шел по дорожке медленно, с папкой в руке, и каждый шаг давался тяжелее, чем бой с волком. С волком все было просто. Он бросился — я встал. Он угрожал — я ударил. А тут надо было говорить. Не как начальник практики. Не как оборотень, нашедший истинную. Как мужчина, который боится, что маленькая светлая Пчелка улыбнется, скажет «спасибо за практику» и уедет, оставив после себя запах меда, мокрые сапоги, лопату у крыльца и дыру в моей тихой, налаженной жизни.

Я поднялся на ступеньку и постучал. Внутри что-то шуршало, потом шаги приблизились к двери. Сердце ударило тяжело, зверь затих, даже дыхание стало осторожным. Дверь открылась. Лена стояла в домашнем сарафане, с распущенными волосами, с ручкой за ухом и пятнышком чернил на пальце. На столе за ее спиной лежал дневник практики, рядом открытая банка меда и недоеденная булочка.

— Михаил Анатольевич? — она улыбнулась, но глаза сразу стали внимательными. — Что-то случилось?

Я сжал папку крепче и заставил себя смотреть прямо на нее.

— Лена, можно войти? Нам надо поговорить.