Пчёлка и медведь

Михаил наконец отступил на шаг и снова стал тем самым Медвежичем, который знает, где рамки, куда ставить дымарь и как не дать практикантке умереть от стыда среди ульев. Но теперь что-то уже изменилось. После его ладоней на моей талии, после карамельных глаз в двух сантиметрах от моей паники, после того, как он держал меня так, будто я что-то хрупкое и важное, пасека вокруг стала немного другой. Или это я стала другой, раскрасневшаяся, взмокшая и с внутренним протоколом: «Пчелкина, держи лицо, ты приехала учиться, а не залипать на бородатых, красивых, мужественный, сильных пасечниках».

Мы продолжили работать, хотя после пчелы под сеткой я стала застегивать ворот так тщательно, будто была не на пасеке, а в открытом космосе. Я подавала рамки, держала дымарь, записывала количество осмотренных семей, пару раз перепутала «расплод» и «прополис», но Михаил терпеливо поправлял меня и даже не насмехался.

Я очень быстро устала: солнце нещадно припекало, плечи забились от того, как я старалась шевелиться аккуратно, а под грудью от жары неприятно липла ткань. Зато вместе с усталостью пришло необыкновенное удовлетворение. Передо мной гудел живой улей. От него исходил приятный аромат воска, дыма и тепла.

Когда мы закончили, Михаил отвел меня в тенек у веранды, помог снять сетку. Я вынырнула из нее красная, взмокшая, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, зато живая и почти гордая. Пчелы меня не съели, нос остался при мне, в дневнике появились записи, похожие на деятельность взрослого человека, а еще я умудрилась не свалиться в улей после того, как Михаил держал меня за талию. Это, между прочим, тоже можно было считать достижением, просто университет пока не разработал для него графу.

— Для первого выхода к ульям вполне неплохо, — сказал Михаил, убирая инвентарь на стол. — Двигались вы аккуратно, слушали внимательно, рамку держали уже лучше к концу работы. Но сетку надо проверять каждый раз, особенно у ворота.

— Нормально — это сколько по пятибалльной? Мне надо понимать масштаб своего величия. И учтите, я не просто работала, я пережила вторжение на личную территорию носа, сохранила остатки самообладания и даже не убежала в лес, хотя внутренне уже составила маршрут.

— Четыре с плюсом. За выдержку добавлю отдельный зачет. Пятерка будет, когда перестанете называть дымарь пчелиным чайником и начнете застегиваться без щелей.

— Но он правда похож на чайник. Если бы у чайников был сложный характер и доступ к ульям, они выглядели бы именно так.

— Сравнение спорное, но интересное, — сказал он, и я заметила улыбку, которую он тут же спрятал в пышных усах и густой бороде.

После такой оценки мне дали мед. Не утешительный приз за пережитую пчелу под сеткой, а официальное ознакомление с сортами продукции хозяйства.

Михаил вынес три маленькие пиалы и поставил их на стол в тени: один мед светлый, почти прозрачный, второй гуще и темнее, третий плотный, теплого коричневого оттенка. Я села напротив и попыталась сделать вид, что я специалист, но специалист во мне был тот же, что вчера уничтожил почти всю банку липового «в научных целях», поэтому при виде трех пиал во рту стало сладко заранее.

— Дегустация? — спросила я с надеждой, стараясь не выглядеть человеком, готовым ради ложки меда вступить в секту пчеловодов.

— Ознакомление с сортами, — поправил Михаил. — Гречишный, цветочный, липовый. Пробуйте понемногу, отмечайте вкус, аромат, послевкусие, плотность. И да, «хочу еще» — это не характеристика сорта.

— Жаль, потому что это самая честная характеристика.

Первым на очереди был гречишный — темный, насыщенный, с легкой горчинкой, невероятно вкусный.

— Этот… серьезный, — сказала я, задумчиво облизывая ложку. — Он как преподаватель, который улыбается перед зачетом, но все равно задает дополнительные вопросы и помнит, что ты пропустила его семинар в октябре.

— Гречишный часто так воспринимают, — сказал Михаил, и по его лицу было видно, что мою научную классификацию он куда-то внутренне записал, хотя официально вряд ли признает.

Цветочный мед оказался мягче, солнечнее, пах лугом и теплом. Мне сразу захотелось блинов, и чтобы никто не спрашивал, сколько ложек я уже съела.

— А этот как будто тебя обнимает лето, — выдохнула я. — Очень опасный сорт. Если его намазать на хлеб, можно случайно простить человеку долги, неудачную шутку и то, что он съел последнюю конфету.

— Долги лучше не прощать, последнюю конфету — тем более, — сухо сказал Михаил. — Хозяйство учит вести счет всему.

— Практичный вы человек, Михаил Анатольевич.

Третий был липовый, свежий, светлый, с тонким прохладным послевкусием. Я закрыла глаза на секунду, потому что приличная дегустация требовала внимания, а еще потому, что Михаил следил за моей реакцией так внимательно, что уши у меня начали гореть. После сегодняшней пчелы, его рук и карамельных глаз смотреть на него казалось почти опасным занятием.

— А этот можно мне забрать себе? — выдохнула я, открывая глаза.

— Пчелкина.

— Я в научных целях. Наука, как известно, требует повторяемости эксперимента, а также достаточной выборки, иначе выводы будут слабыми, куратор расстроится, университет пострадает, а я не могу этого допустить.

— Вы вчера уже защищали науку ложкой.

— Наука не стоит на месте. И, между прочим, я готова взять на себя тяжелую моральную ответственность за дальнейшее изучение липового.

Он отвернулся, но улыбку я все равно поймала. В этот момент из кухни вышла Зоя, увидела нас за пиалами и всплеснула руками с таким видом, будто застала важное историческое событие и теперь обязана его прокомментировать.

— Ох, гляжу, пошел обмен опытом. Мишка, ты ей только свои личные банки не показывай, а то девка молодая, впечатлительная, утащит вместе с полкой. Лена, ты ешь, ешь, у него меда много, он сам по ночам таскает, думает, никто не видит, а я все вижу, потому что в этом доме только пчелы работают молча.

— Зоя, — сказал Михаил тихо, но так, что Палкан у веранды поднял голову.

— А что Зоя? Я правду говорю. Сладкоежка ты, Михаил Анатольевич, только вид делаешь, что строгий, а сам как теплая булочка… с медом.