Страница 24 из 61
Меня пробивает на смех, я им давлюсь, почти хрюкаю в уголок подушки, врезавшуюся в мою щеку. Лежу тут со спущенными штанами и ржу над своей судьбой. Докатилась, Венера.
Вздрагиваю от ощущения горячей ладони на спине и от мурашек, что следуют за этим прикосновением. Смех застревает в груди: еще одного марафона я не выдержу. Не физически, эмоционально. Но Рамон внезапно привлекает меня в свои объятия, прижимает мою голову к своей груди. Этот жест настолько нежный, он так ласково гладит меня по волосам, что мой смех перерастает во всхлип, а потом я просто начинаю реветь, ничего не могу с собой поделать. Август наказывал за слезы, он запрещал мне плакать, говорил, что его раздражают сопли, а Рамон терпеливо дает выплакаться.
Какого беса он меня утешает после того, как сам же надавил своей аурой? Так нежно, будто собирается стереть воспоминания о жесткости.
Ответ напрашивается только один.
— Ты наконец-то вспомнил о ребенке? – шмыгаю носом.
— Да.
Я поднимаю на него взгляд, но по выражению его лица сложно сказать, как он относится к соплям и слезам. А главное – его отношение ко мне.
— Я разгадала твой план, Рамон. Ты хочешь относиться ко мне, как к ребенку – гладить, утешать, кормить с ложечки, поправлять штанишки, если понадобится. Но у тебя это не получится. Все это, – я высвобождаюсь из оков его рук и неопределенно киваю, – не получится. Ребенок во мне не равно я. Ты меня только что трахнул, и захочешь сделать это снова. Ты будешь хотеть меня всякий раз, как будешь видеть, и плевать мне, считаешь ты меня своей истинной или нет. Природе плевать.
Теперь его лицо меняется: верховный яростно сжимает зубы. От нежного мужчины не остается и следа.
— Я завтра улетаю, так что некоторое время мы не будет видеться.
Улегшаяся вместе со слезами ярость снова вспыхивает в груди.
— И когда ты собирался об этом сообщить?
Вопрос риторический. Потому что кто я, чтобы передо мной отчитывался сам верховный.
— В отличие от тебя, у меня есть дела.
Рамон поднимается, застегивает брюки и уходит в гардеробную. Я тоже натягиваю штаны, а вот с майкой проблема: она погибла в неравном бою со страстью вервольфа и теперь свисает, обнажая грудь. Но, как оказывается, верховного тоже не устраивает мысль, что я буду бегать по его особняку в чем мать родила. Он приносит собственный пиджак и набрасывает мне на плечи. Ткань пахнет им, но выбирать не приходится.
— Мне нужна связь.
— Что? – он сдвигает брови.
— Мне нужна мобильная связь и интернет. Я пришла за этим. Искала тебя, а одна добрая женщина решила проводить меня сюда.
Кажется, не нужно знать вилимейский, чтобы понять, что Рамон в сердцах выругался. Эмоции никто не отменял.
— На острове только спутниковая связь, и она у меня.
— То есть здесь совсем нет сети? Почему?
— Ради безопасности.
— Боишься, что я стану передавать твои секреты Доминику? – доходит до меня.
— И это тоже.
Я вскакиваю.
— Это бред! Мне нужен телефон. Мне нужно созваниваться с психологом. С подругой. С доктором, в конце концов.
Это не просто бред, это кошмар! Темный век. Но мои аргументы не достигают цели.
— У тебя будет доктор и психолог, если пожелаешь. Я вернусь с лучшими специалистами, и подруге позвонишь в моем присутствии.
Спорить с Рамоном, все равно что лаять на слона, будучи чихуахуа!
— Спасибо, обойдусь.
— Венера, – он перехватывает меня за локоть, когда я собираюсь уйти.
— Оставь меня в покое, – цежу я.
Верховный прищуривается: не нравится, что я диктую условия. А я еще не начала. Копия их с Домиником договора есть на моем ноутбуке. Правда, пожаловаться на исполнение и неисполнение его пунктов я не могу. Я даже попросить еды и воды не могу. Судя по всему, никто из персонала не знает легорийского.
Предки, я застряла на острове без цивилизации!
Я легко нахожу обратный путь, но в конце коридора сталкиваюсь с Мишель. Волчица во мне утробно рычит, потому что и так ясно, куда направляется девчонка – в спальню к верховному. Она действительно девчонка, я бы дала ей не больше двадцати. Симпатичную мордашку, которую украшает большой пластырь, перекашивает от злости, когда она замечает меня.
— Ты! – шипит она рассерженной рыжей кошкой, но с дороги убирается. Видимо, не хочет второй рубец для симметрии.
— Я его уже удовлетворила, детка, – подмигиваю ей. – Так что тебе придется постараться, чтобы пробудить его младшего волка.
Мишель вспыхивает и бросается в спальню к Рамону. Жаловаться, не иначе.
— Она ужасная! – ловлю я волчьим слухом, но заставляю себя двигаться вперед.
Не обращая внимания ни на кого, кто попадается на моем пути, выхожу из особняка, спускаюсь по дорожке вниз, а рядом с коттеджем поворачиваю в другую сторону. Да, теперь это мой дом, по крайней мере, на несколько месяцев, но возвращаться туда сейчас совсем не хочется. Поэтому я бреду вниз, до самого пляжа и лижущего золотой берег лазурного океана. Здесь нет лежаков и зонтиков, как на картинках туристических буклетов, и я просто опускаюсь на теплый песок. Солнце уже палит, но я продолжаю кутаться в пиджак Рамона в поисках защиты.
Защиты от окружающей реальности.
А реальность что-то совсем безрадостная: я одна, на острове, где единственный говорящий на понятном мне языке человек – последний человек, с которым я хотела бы общаться, и это совершенно взаимно. Я снова во власти мужчины, которому безразлична. Я снова будто двигаюсь в темноте..
Вдох-выдох. Вдох-выдох, Венера.
Хочешь плакать, плачь. Хочешь – побей руками песок. Хочешь – поори на волны. Не сдерживайся. Делай все, чему тебя учили на терапии. Но ты должна собраться, иначе поедешь рассудком в первый день. А тебе нельзя. Тебе еще рожать и наслаждаться материнством!
Прижала ладонь к животу и почувствовала биение крохотного сердечка, что глухо вторило ритму моего.
— Прости, родной. Мама сегодня перенервничала и поругалась с папой. Но это ничего, что он нас не любит..
Вспомнив про утешение в объятиях Рамона, осеклась. Если раньше я была уверена, что ребенок нужен ему ради продолжения рода или просто из принципа, то это проявление нежности пошатнуло мою веру в его безразличие. По крайней мере, в отношении ребенка. От своего отца я не видела ни нежности, ни утешения, он не считал это мужской задачей. Бывший муж вообще признавал только язык силы. Из-за этого, как считала Хелен, мне нужен был ласковый и терпеливый партнер. С терпением у Рамона кажется было не очень, но вот насчет ласки.. Его двойственность меня просто убивала!