Страница 3 из 28
Глава 2
Ночью мне не спится, и я делаю то, что запрещала себе два месяца — открываю папку «МЫ» на жёстком диске.
Сорок две тысячи файлов. Я фотограф и я документировала нас, как документируют экспедицию, день за днём, год за годом. Вот первый кадр: полностью смазанный, горизонт заваленный. На нем набережная в огнях. Сентябрь, пять лет назад. Я снимала закат на длинной выдержке, а какой-то парень в серой толстовке, заглядевшись на воду, снёс мой штатив. Камера уцелела, штатив — нет, а парень покраснел так, что это было видно даже в сумерках, и сказал:
— Я должен вам штатив и ужин. Штатив — потому что виноват, ужин — потому что иначе вы уйдёте, и я себе этого не прощу.
Так в моей жизни появился Марк.
Я листаю файлы, и годы летят под пальцами. Вот Грузия: мы стоим на трассе под Кутаиси, я держу картонку «Тбилиси», Марк держит меня, и оба мы насквозь мокрые, потому что час назад нас накрыл ливень, а потом подобрал дедушка на «Ниве» и всю дорогу кормил чурчхелой. Вот Бали: бирюзовая вода, доска для сёрфинга, на которой Марк так и не научился стоять, его обгоревший нос и моя соломенная шляпа, улетевшая в океан. Вот наша однушка: матрас на полу, гирлянда на стене, трамвай за окном звенит в шесть утра, и Марк ворчит сквозь сон, что когда-нибудь он купит этот трамвайный парк и закрою его к чёртовой матери, а потом притягивает меня ближе и засыпает, уткнувшись в мой затылок.
Вот наши запястья рядом: две татуировки в виде волны, одна линия, разорванная на два тела. Мы набили их на третью годовщину в крошечном салоне в Стамбуле.
— Бумажки для трусов, — сказал тогда Марк, разглядывая свежую краску под плёнкой. — А это навсегда. Кожу, в отличие от штампа, не аннулируешь».
Листаю дальше, и зима сменяет лето. Вот наш единственный Новый год не дома: мы встречали его на крыше, когда Марк подкупил консьержа соседней высотки шампанским и контрамарками на мою выставку, и мы стояли над городом в куртках поверх свитеров, и салюты распускались со всех сторон разом, внизу, на уровне наших ног, и Марк кричал сквозь канонаду:
— Смотри! Мы выше праздника!
А вот серия «болеем»: я с температурой тридцать девять, замотанная в три пледа, страшная, как военный репортаж. Он снимал меня на мой же фотоаппарат и ржал, а потом трое суток не отходил: подавал морс, градусник, мокрое полотенце на лоб, и включал сериал про космос, который мы так и не досмотрели. Я тогда впервые подумала про себя слово семья, чтобы не спугнуть.
У нас были свои законы, целая конституция на двоих. В воскресное утро никаких будильников, никаких звонков, блинчики печёт проигравший в «камень-ножницы-бумага». Ссориться можно, дуться дольше суток нельзя. На исходе двадцать четвёртого часа проигравший обязан принести мороженое и сказать «я балбес», и формулировка не обсуждается. Марк говорил «я балбес» виртуозно, с оперной подачей, со снятой воображаемой шляпой. Невозможно было не заржать, и в этом был его секрет — он умел превращать любую нашу трещину в шутку до того, как она станет разломом. Ещё был закон про «стоп-слово для мечты». Когда одного из нас заносило — а заносило нас обоих, то в Патагонию, то открывать сёрф-кемп, то усыновлять ослика в греческом приюте, — второй имел право сказать «приземлились» и вернуть нас на землю. За пять лет «приземлились» прозвучало раз десять. Про ослика, кстати, так никто не сказал, мы реально перечисляли тому приюту деньги, и где-то на Крите по сей день жуёт своё сено ослик по имени Батон, у которого в графе «опекуны» записаны два идиота из России.
Это были не отношения с проблемами, где финал виден за год и оба делают вид, что не видят. Нам было хорошо. До последнего месяца нам было так хорошо, что я иногда стучала по дереву.
Я сжимаю своё запястье и смотрю в тёмный потолок.
Мы жили для себя — нагло, вкусно, взахлёб. Никаких ипотек, никаких «пора бы о детях задуматься», никаких воскресных обедов с родственниками. Его отец, тот самый Северов из «Северов Групп», нашу модель жизни не одобрял, и Марк держался от семейного бизнеса на расстоянии. Он работал проектным архитектором в небольшом бюро, любил своё дело, а на наследство махал рукой. О семье он вообще говорил скупо. Отец в Лондоне, мать умерла давно. Кажется, упоминал брата мельком, один раз, и сразу свернул тему, как сворачивают карту, на которую больно смотреть. Я не лезла. У нас было правило о прошлом — это чужая страна, мы туда не ездим.
Может, зря не ездили.
Потому что в марте этого года человека, которого я знала наизусть, не стало. Нет, он приходил домой, вешал куртку на тот же крючок, ел ту же пасту. Но он перестал целовать меня в висок. Перестал ворчать на трамвай. Начал говорить со мной вежливо и вот это было страшнее всего, эта вежливость, как с посторонней. Я списывала на работу, на весну, на отца, который, кажется, опять давил на него из своего Лондона. Я варила ему его любимое какао с корицей, он отвечал «спасибо», но даже не притрагивался к нему.
А второго апреля он сел напротив меня за наш кухонный стол, между нами стояла горячая сковорода с ужином, и сказал ровным чужим голосом:
— Нам нужно расстаться. Ты мне больше не подходишь.
Я помню, что засмеялась. Решила, что это шутка, у него бывал такой ледяной юмор. А он смотрел на меня не мигая, и в его глазах не было ничего. Вообще ничего. Ни боли, ни вины, ни нашей пятилетки. Пустой серый лёд.
— Марк, — сказала я, — что происходит? Это из-за отца? Из-за денег? Скажи мне правду, я взрослая, я пойму.
— Правда в том, что я ошибался в тебе, — ответил он. — Собери вещи до выходных. Квартира оплачена до конца месяца.
Пять лет, сорок две тысячи фотографий, татуировка на запястье. Он встал и ушёл в ночь, забрав только ноутбук и документы, а я осталась сидеть над остывающей сковородой и не могла даже плакать — внутри было так же пусто, как в его глазах.
Он не отвечал на звонки. Через неделю номер стал недоступен. Общих друзей у нас почти не было, ведь мы были самодостаточной планетой на двоих, и когда планета взорвалась, обломки падали только на меня.
Я переехала в студию и сплю теперь за ширмой между софтбоксами. Я научилась заваривать кофе на одного. Я почти научилась дышать.
И вот теперь — свадьба. Клуб «Озёрный», двести гостей, невеста с глянцевой волной волос. Человек, который пять лет называл штамп «бумажкой для трусов», несёт в загс бумажку через два месяца после того, как стёр меня.
Я закрываю папку «МЫ» и открываю почту. Письмо от Линки уже висит во входящих:
«Переслала твоё портфолио. Сказала, ты лучшая. Не позорь меня и не убей там никого. Целую»