Мой бывший женится! [часть 1

Глава 14

Шесть недель спустя моя жизнь почти похожа на жизнь.

Я работаю как проклятая, потому что уже июль, горячий сезон, свадьбы по три в неделю, и в этом есть своя злая ирония, которую я научилась не замечать. Деньги за съёмку в «Озёрном», кстати, пришли в полном объёме, с премией за форс-мажор.

Скандал отгремел и стих. Пресса посудачила про сорванную свадьбу года, но фамилия Северовых умеет глушить шум деньгами, ни одного кадра из Зеркального зала так и не опубликовали. Кристина исчезла из города, её аккаунт удалён, и только Линка по своим ивентовым каналам слышала, что Лавровская легла на дно и ищет, кто виноват. Братья как в воду канули. «Северов Групп» официально объявила о переносе управления международным блоком в лондонский офис. Аркадий Северов, по слухам, перенёс инсульт в ту самую ночь, что-то с захватом каких-то активов, какие-то экстренные советы директоров. Деловые газеты писали мутно, а я запретила себе их читать.

Может быть это и есть «обстоятельства, которые не обсуждаются». Уже неважно.

Татуировку я не свела. Ходила в салон, сидела в кресле, мастер уже натянул перчатки, а я встала и ушла.

— Это мои пять лет, — сказала я ошарашенному мастеру. — Мои, понимаете? Пусть остаются при мне.

В то утро, четверг, двадцать шестое июля, я вдыхаю запах кофе из турки и понимаю, что меня сейчас вырвет.

Меня и правда неожиданно и резко выворачивает над раковиной, а потом я сижу на полу ванной, прислонившись затылком к прохладному кафелю, и провожу анализ всех симптомов. Кофе, от которого мутит неделю. Сонливость, как у медведя в ноябре. Слёзы на рекламе детского питания вчера, я списала на усталость. И календарь. Календарь, в который я не заглядывала, потому что весь июль был аврал, не до того.

Шесть недель. С той ночи прошло ровно шесть недель.

До аптеки на углу я иду вечность. Покупаю три теста разной фирмы, как будто от бренда зависит результат. Сухую вежливость провизорши помню до сих пор:

— Утренняя моча информативнее, но на вашем сроке уже всё равно.

На вашем сроке.

Она увидела это раньше меня. По лицу.

Дома я запираюсь в ванной, хотя в студии никого нет. Делаю всё по инструкции. Кладу тест на край раковины белой стороной вверх и засекаю на телефоне три минуты, самые длинные сто восемьдесят секунд в моей жизни. За стеной звенит трамвай. В кране капает вода. Я смотрю на своё отражение, которое показывает мне бледную женщину с растрёпанным пучком, в растянутой футболке, с татуировкой-волной на запястье. Таймер пищит.

Две полоски.

Яркие и наглые, никакой неопределенности. Вторая даже ярче первой, как будто там внутри, кто-то очень старался, чтобы у меня не осталось сомнений.

Я опускаюсь на бортик ванны и сижу очень долго. Жду паники, но она не приходит. Жду слёз, их тоже нет. Вместо этого внутри разворачивается нелепая тишина, как поле после грозы, как тот рассвет над восемнадцатью лунками.

Ребёнок. У меня будет ребёнок.

От кого из них — я не знаю. Я никогда не узнаю, и поразительно, насколько мне всё равно. В ту ночь они были одним целым, и это крошечное существо от той ночи целиком, от камина, от дождя, от двух сердец у моих висков. От лучших шести часов худшего дня моей жизни.

Я кладу ладонь на совершенно ещё плоский живот и говорю вслух, голос смешно дрожит и подпрыгивает:

— Так. Привет. Значит, слушай расклад. Папа у тебя... сложносочинённый. И он об этом не узнает, потому что он улетел, заметает следы и оставляет деньги на тумбочке. Мы гордые, нам такого не надо, — я шмыгаю носом и улыбаюсь собственному отражению. — Зато у тебя есть я. А я, чтоб ты знал, пробралась на свадьбу века, развалила аферу и обыграла в гольф двух олигархов. Случайно. Но обыграла. Прорвёмся, малыш?

Малыш молчит, но мне кажется, одобрительно.

До прихода Линки остаётся полдня, и я провожу его, как положено человеку, у которого только что все перевернулось с ног на голову. Сначала решаю практические вопросы. Записываюсь к врачу через приложение, дрожащим пальцем выбирая в выпадающем списке причину визита, гуглю можно ли кофе и узнаю, что одну чашку можно, и торжественно завариваю чашку на одного, скоро, выходит, всё в этом доме снова будет на двоих, просто не так, как я когда-то думала. Потом приходит очередь финансов. Открываю таблицу доходов, смотрю на цифры взглядом полководца и понимаю, что высокий сезон надо отработать весь, до последней октябрьской свадьбы, а к весне найти ассистента и научиться говорить «нет» съёмкам с двенадцатичасовой беготнёй. Студия, кстати, переживёт все перемены. Декрет фотографа-фрилансера — это не отпуск, это смена жанра. Буду снимать предметку. Тортики. Очень символично.

А потом я делаю то, что не объяснить таблицей. Достаю из ящика стола белый гольфный мяч с зелёной царапиной, он долежал тут полтора месяца, потому что выбросить не поднялась рука, а смотреть было незачем, и кладу его на подоконник, рядом с базиликом. Сажусь напротив. Мы смотрим друг на друга, я и единственный свидетель той ночи, не считая грозы и камина.

— Без глупостей, — говорю я ему строго. — Это ничего не значит. Это значит только то, что у ребёнка должна быть хоть одна вещь из... оттуда. Из дня, когда он начался. Когда он вырастет, совру, что выиграла турнир.

Мяч молчит в ответ. Я убираю его обратно в ящик, но теперь не в дальний угол, а вперёд, к паспорту и документам на студию, в отделение для важного. И уже закрывая ящик, понимаю, что прямо сейчас, вот этим движением, приняла все главные решения. Я рожаю, остаюсь здесь, никого не ищу, никому не сообщаю. Не из мести, потому что мстить запискам и переводам бессмысленно, а для самосохранения. Людям, которые дважды решили мою судьбу за меня, в марте и на той заре, нельзя дать решить её в третий раз. А они решат. Они по-другому не умеют, у них это семейное, как серые глаза.

Вечером приходит Линка. Я вызвала её сообщением из двух слов:

«Сядь. Беременна»

Она влетает без звонка, с пакетом, из которого торчат гранаты, шпинат и почему-то плюшевый кит, смотрит на выставленные в ряд три теста и у неё дрожит подбородок.

— Так, — говорит она своим штабным голосом, которым разруливает свадьбы на триста гостей. — Значит, слушай план. Гинеколог хороший у меня есть, она лучшая, запишу на завтра. Студию переоборудуем, вот тут будет кроватка, свет у тебя поставлен отлично, ребёнок будет самый отфотографированный в стране... — и тут штабной голос ломается, и она ревёт, обнимая меня вместе с китом: — Ленка-а... Я буду тётей!.. Крёстной! Я уже люблю его, скажи ему!..