Мой бывший женится! [часть 1

Глава 10

Час ночи. Мы сидим на полу Зеркального зала, прямо на ковре между опрокинутых стульев, и пьём виски из водочных рюмок, потому что других чистых не нашлось.

Виски принёс Демид, после того как поднялся в кабинет управляющего и вернулся с бутылкой, на которую страшно смотреть без оценщика.

— Из погреба несостоявшегося тестя, — пояснил он, сворачивая пробку. — Подарок жениху. Жених — я, мне и пить.

Скатерть так и валяется там, куда он её уронил. На скуле у него наливается синяк, и эта несовершенная деталь странно меняет его лицо, как будто размораживает.

Мы говорим. Сначала рублеными фразами, потом разговор превращается в поток. Мы перебиваем друг друга, повторяем все по третьему кругу. Марк рассказывает, как вернулся из Сингапура в пустую квартиру, как нашёл «моё» письмо.

«Прости, встретила человека с возможностями, не ищи»

Как неделю пил, а потом возненавидел меня и письмо выучил наизусть. Как через месяц «случайно» познакомился с Кристиной. Теперь понятно, что в нашем городе тогда вообще ничего не происходило случайно. Я рассказываю про серую вежливость марта, про какао, про «квартира оплачена». Марк при этих словах смотрит на брата так, что тот молча подливает всем виски.

Где-то на середине бутылки мы добираемся до главного вопроса, который я не задаю, он сам возникает между строк: как вообще стало возможно, что я за пять лет не знала о существовании Демида. И Марк негромко рассказывает, глядя в рюмку, а Демид не перебивает, только желваки ходят. Им было по четырнадцать, когда умерла мама. Отец пережил это единственным известным ему способом — превратил горе в проект. Он решил, что империи нужен наследник, один, лучший, и устроил сыновьям то, что на семейном языке называлось «здоровой конкуренцией», а на человеческом не называлось никак. Разные школы, чтобы не списывали друг у друга. Сравнительные таблицы успеваемости на отцовском столе. Демид взял олимпиаду, Марк умеет нравиться людям. К двадцати годам братья, которые в детстве разговаривали на собственном языке и менялись местами на контрольных, разучились находиться в одной комнате. Марк в итоге хлопнул дверью и ушёл в архитектуру, в съёмные квартиры, в жизнь для себя. Я, выходит, пять лет была половиной его побега. Демид остался и взвалил на себя холдинг, отца, ответственность за всех, включая беглого брата, за которым продолжал приглядывать издали, через свои каналы.

— Полтора года назад мы поругались окончательно, — говорит Марк. — Я сказал ему, что он стал отцом, только хуже, отец хотя бы не притворяется, что это забота.

Демид при этих словах не вздрагивает. Только ставит рюмку очень аккуратно, как ставят точку.

— А Сингапур? — спрашиваю я, чтобы увести их с этого минного поля. — Целый месяц. Неужели ты ни разу не позвонил мне оттуда? Я же помню звонки... — и осекаюсь, поняв.

— Звонил, — кивает Марк. — Каждый вечер. На твой номер.

Он смотрит на брата.

— Дай угадаю: переадресация?

— Дубликат сим-карты, — ровно отвечает Демид. — Ты разговаривал со мной дважды в неделю по три минуты: «всё хорошо, не скучай». Голосом я владею, ты предсказуем, она не звонила сама, потому что я приучил её, что «Марк» занят. Остальное — режим «в самолёте».

Я слушаю это и не знаю, смеяться или запустить в него рюмкой. Человек месяц вёл войну на два фронта — изображал брата для меня и брата для брата, — и ни разу не прокололся, кроме блинчиков и какао.

— У тебя вообще есть предел? — спрашиваю я. — Точка, в которой ты говоришь себе: так, это уже слишком даже для меня?

Демид думает. Честно думает, я вижу.

— Была, — говорит он наконец. — Четвёртая неделя марта. Я её прошёл и не заметил. Заметил позже.

— Самое смешное, — говорю я, и виски делает мой голос честнее, чем надо, — что я ехала сюда мстить. У меня была флешка. Бали, Стамбул, наши пять лет, которые я собиралась врубить на слайд-шоу. И песню я заказала. А потом струсила и дала диджею отбой.

— Я знаю, — говорит Демид.

— Что знаешь?

— Всё. Про флешку, песню, отбой, — он рассматривает виски на просвет. — Ковалёва. Девичья фамилия вашей матери, Елена Андреевна. Я узнал вас на собеседовании на четвёртой секунде, ведь я месяц прожил с вашим лицом напротив. Весь вечер моя служба смотрела за вами. Песню в плейлисте заблокировал на воспроизведение мой человек, мне нужен был громкий фон для экрана, а ваша песня подошла... — он делает паузу, — по смыслу. И карту памяти из вашего кофра забрали тоже мы. Кадры из подсобки у моих людей были с трёх ракурсов, но ваши оказались лучше. Профессионал есть профессионал.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— То есть я неделю готовила диверсию... внутри вашей диверсии?

— Вы были самым непредсказуемым элементом моего плана, — серьёзно говорит Демид. — Я дважды его переписывал из-за вас. Меня это бесило. — Пауза. — Давно меня ничто так не бесило.

— Дем делает тебе комплимент, — переводит Марк. — Он по-другому не умеет, у него вместо этого отдела — калькулятор.

— Зато у тебя вместо калькулятора — гитара и вид на трамвайные пути, — парирует Демид, и они переглядываются, и в этом обмене заключены полтора года невстреч, мёртвая мать, отец с арматурой внутри, старые счёты, которые сегодня сгорели вместе со свадьбой.

И я ловлю себя на том, что смеюсь. По-настоящему, до слёз, сидя на полу разгромленного зала между двумя одинаковыми мужчинами. Один из которых разбил мне жизнь по ошибке, а второй позволил это сделать, потому что мы слишком берегли свою планету на двоих и не пустили на неё никого.

— За что смеёмся? — спрашивает Марк, улыбаясь мне той самой улыбкой, левым уголком, и у меня щемит в груди.

— За то, что нас развели, как детей, — говорю я. — Всех троих. Анонимный звонок и сплетня — и три взрослых человека танцевали, как марионетки. Вам не интересно, господа Северовы, кто дёргал за ниточки? Кто были эти ваши «три независимых источника»?

Демид перестаёт улыбаться. Достаёт телефон, что-то быстро печатает, даже пьяный, даже с разбитой скулой, он печатает, как стреляет.

— Завтра узнаю, — говорит он. — Сегодня... — он смотрит на часы, на разгромленный зал, на нас, и вдруг рывком поднимается на ноги, пошатнувшись ровно настолько, чтобы стать человеком. — Сегодня ночь испорчена для мести и хороша для всего остального. Поехали отсюда.

— Куда? — спрашиваем мы с Марком хором, и от этого у меня по спине бегут мурашки.

Демид уже идёт к дверям, на ходу стаскивая смокинг и швыряя его на руины банкета.