Страница 35 из 66
Глава 15.
Всю дорогу от университета до пентхауса в салоне Porsche стояла такая оглушительная, звенящая тишина, что воздух можно было резать ножом. Марк вел машину на предельной скорости, его пальцы побелели на рулевом колесе, а я яростно сжимала на коленях тяжелую черную коробку, которая стояла прямо поверх дурацкого букета пионов от Димы. Изнутри меня буквально разрывало от пунцового румянец возмущения. Мне хотелось кричать, требовать объяснений, но я лишь сильнее вжималась в кожаное сиденье, молясь, чтобы эта поездка поскорее закончилась.
Когда лифт доставил нас на тридцатый этаж, я пулей выскочила в прихожую, едва не подвернув ногу на шпильках, швырнула букет на тумбочку и круто развернулась к Марку. Эмилии дома не было — я помнила, что Анна Петровна уехала с ней в зоопарк, так что пентхаус встретил нас абсолютным, пугающим уединением. Тишина огромной квартиры давила на уши, делая каждый наш вдох отчетливым и громким.
— Это просто невыносимо, Марк Александрович! — взорвалась я, напрочь забыв про свою каменную стену субординации.
— Вы… вы пещерный человек! Какое право вы имели устраивать это позорище на глазах у всего моего факультета?! Кто вы такой, чтобы разгонять моих знакомых и указывать мне, с кем разговаривать в мой личный выходной?! Вы наняли меня как няню для своей дочери, а не купили мою свободу! Я сдала сложнейший экзамен, я пять лет шла к этому красному диплому, и вместо нормального праздника я получаю ваше конвоирование!
Марк медленно закрыл тяжелую входную дверь. Звук замка прозвучал как выстрел в этой звенящей тишине. Он снял кожаную куртку, небрежным жестом бросил её на кресло и сделал три неторопливых, хищных шага в мою сторону, нависая надо мной всей своей мощной фигурой. Его серые глаза потемнели до цвета грозового неба, а на скулах бешено заходили желваки.
— Раскрой коробку, Веснушкина, — тихо, с пугающей ночной хрипотцой в голосе произнес он, кивая на черный картон в моих руках.
— Что? — я растерянно моргнула, сбавляя тон от неожиданности. Её тяжесть внезапно показалась мне непомерной.
— Раскрой её, — повторил он, делая еще шаг вперед и заставляя меня инстинктивно прижаться спиной к стене прихожей. Я чувствовала, как тепло, исходящее от его тела, окутывает меня, лишая способности здраво мыслить.
Я дрожащими пальцами потянула за изумрудную шелковую ленту, приподняла тяжелую крышку, и в нос мне тут же ударил густой, умопомрачительный запах свежей выпечки, ванили и… корицы. Внутри в специальном теплосберегающем контейнере лежала огромная, невероятно красивая стопка блинчиков. Рядом красовалась баночка меда и россыпь крупной, спелой клубники. Точь-в-точь как в то наше первое совместное утро на кухне.
Я застыла, глядя на это кулинарное чудо, и весь мой праведный гнев мгновенно испарился, сменяясь глухой, щемящей тоской. Внутри всё перевернулось от осознания того, сколько труда и скрытого внимания было вложено в этот жест.
— Я лично заставил Анну Петровну испечь их сегодня в шесть утра, — негромко, заглядывая мне прямо в душу, произнес Марк. Он протянул руку и аккуратно забрал коробку из моих ослабевших пальцев, переставив её на комод рядом с заброшенным букетом. — Я сам выбирал эту клубнику на рынке. И я ехал к твоему университету не для того, чтобы контролировать тебя, Ангелина. Я ехал, чтобы поздравить своего лучшего юриста с красным дипломом и вернуть в этот дом хоть каплю утреннего тепла. А застал тебя с букетом от какого-то сопляка, который заглядывал тебе в рот на глазах у всей толпы.
Моё сердце пропустило мощный, болезненный удар. Вся эта неделя его ледяного равнодушия, которая так сильно меня обижала и заставляла сомневаться в собственной нужности, прямо сейчас рушилась, обнажая его тайную, глубокую заботу. Но вместе с этим пришло и пугающее осознание — его холодность была лишь маской, за которой скрывался бушующий океан.
— Марк… — прошептала я, поднимая на него глаза. Мой голос прозвучал слабо, почти жалобно. — Зачем вы это делаете? Зачем вся эта ледяная субординация на протяжении недели, если потом вы привозите мне блины? Вы издеваетесь надо мной? Вы играете со мной? Я не понимаю ваших правил. Вы то отдаляете меня, то устраиваете сцены ревности на публике!
Марк Александрович сделал еще один стремительный шаг, полностью лишая меня пространства. Его большие, сильные ладони одним жестким, но бережным движением перехватили мои запястья, прижимая их к стене над моей макушкой. Мы оказались так близко, что я видела каждую крошечную темную искорку в его серых глазах.
— Да как ты смеешь думать, что я играю с тобой, Веснушкина?! — в порыве бешеного откровения рявкнул он прямо мне в губы, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Я чувствовала, как его горячее дыхание обжигает мою кожу.
— Я год не подпускал к себе ни одну женщину! Я превратил свою жизнь в сухую схему, в которой не было места чувствам. Но ты ворвалась сюда со своим фиолетовым хаосом и заставила меня сходить по тебе с ума каждую чертову секунду! Я всю неделю ломал себя, соблюдая твои идиотские правила субординации, чтобы не напугать тебя! Я Савельева заставил поминутно проверять безопасность твоей защиты! А сегодня у меня просто сорвало крышу, когда я увидел тебя с другим! Ты моя няня, Веснушкина, но я больше не могу притворяться роботом и смотреть, как на тебя пялятся чужие мужики!
В прихожей повисла оглушительная, звенящая тишина. Он не признался мне в любви, не произнес тех самых заветных, окончательных слов, но в его яростном голосе, в бешеном ритме его сердца, которое стучало прямо в мою грудь, и в том, как сильно дрожали его пальцы на моих запястьях, было столько дикой, необузданной собственнической страсти, что моя выдуманная каменная стена рухнула окончательно, превращаясь в мелкую пыль. Разум кричал, что нужно остановиться, напомнить про контракт, но тело и чувства уже сделали свой выбор.
Он не дал мне времени опомниться. Марк наклонился и накрыл мои губы своими.
Это был наш поцелуй — накаленный до предела, яростный, голодный и пугающе глубокий. В нем не было прежней осторожности, которая сдерживала нас в переулке. Это был взрыв несущих конструкций. Я издала тихий, беспомощный стон, полностью растворяясь в его мощном, подчиняющем магнетизме, и ответила на поцелуй с такой же отчаянной, накопленной за эту неделю страстью. Мои пальцы, освобожденные из его хватки, сами собой взлетели вверх, путаясь в его темных, жестких волосах и притягивая его еще ближе.