Страница 20 из 66
— Я знаю, что такое остаться на пепелище. Когда Стефания уехала, забрав половину моих активов, я думал, что больше никогда не смогу верить людям. Я запер свое сердце в бетонный бункер, выстроил графики, нанял охрану… Я думал, что защищаю Эмилию. Но на самом деле я просто трусливо прятался от жизни. Пока не встретил тебя. Твой фиолетовый свитер, твой дурацкий чемодан с капибарами и эти чертовы веснушки… ты заставила мою дочь смеяться, Веснушкина. А меня… меня ты заставила снова дышать.
В кофейне повисла звенящая, интимная тишина. Лина смотрела на меня, полностью потеряв дар речи, а её веснушчатые щеки пылали пунцовым румянцем. Пропасть между миллиардером и нищей студенткой исчезла за одну секунду. Нас объединяла общая рана.
Я заставил себя мягко убрать руку и поднялся из-за стола, возвращая на лицо маску делового человека. Торопить события я всё еще не собирался — я выстраивал долгосрочную стратегию, и этот разговор был лишь первым сокрушительным ударом по её обороне.
— Перерыв окончен, госпожа юрист, — спокойно произнес я, забирая планшет.
— Эмилия ждет. Садись в машину. Пора возвращаться на базу.
Лина молча кивнула, послушно поднимаясь вслед за мной. Её колючий взгляд исчез, сменившись мягкой, растерянной нежностью. Я закрыл за ней дверь Porsche, сел за руль и нажал на газ. Первый кирпич из её каменной стены был успешно вытащен, и я точно знал, что победа в этой игре будет за мной.
Лина :
Всю оставшуюся дорогу от придорожной кофейни до нашего жилого комплекса мы молчали. Но это больше не было той злобной, оборонительной тишиной. Porsche плавно разрезал колесами лужи, а я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и судорожно смотрела на свои пальцы. Они до сих пор помнили тепло его большой, сильной ладони, которая всего полчаса назад накрыла мои руки за деревянным столиком .
Когда мы зашли в зеркальный лифт холла, пространство вокруг нас сжалось до нескольких квадратных метров. Створки беззвучно сомкнулись, изолируя нас от всего мира. Скоростной лифт хищно понесся вверх, на тридцатый этаж, а у меня внутри всё ходило ходуном.
В замкнутой кабине аромат его парфюма — сандал, дорогой табак и… крепкий кофе — казался удушающе близким. Я стояла спиной к зеркалу, а Марк возвышался прямо передо мной, засунув руки в карманы куртки. Его ледяные серые глаза в полумраке кабины стали темными, почти черными. Он смотрел прямо на меня, не отрывая взгляда от моих горящих веснушчатых щек. Отрезанная от всего мира в этой зеркальной коробке, я кожей чувствовала, как между нами искрит невидимый ток. Наша каменная стена субординации, которую я так бережно выстраивала, прямо сейчас плавилась от этого молчаливого, гипнотического давления.
— Вы… вы нарушаете дистанцию в два метра, Марк Александрович, — тихо, едва слышно прошептала я, упрямо пытаясь защититься от его магнетизма хотя бы словами.
Марк чуть заметно усмехнулся кончиками губ, сделав едва уловимый шаг вперед. Расстояние между нами сократилось до критических двадцати сантиметров.
— В лифтах моего холдинга другие правила, Веснушкина, — негромко, с той самой хрипотцой ответил он, и его дыхание опалило мои губы.
— И оптимизация пространства — одно из них. Терпи. Нам подниматься еще десять секунд.
Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце совершает сумасшедшие кульбиты. Его ночные слова из кофейни эхом набатом стучали в моих мыслях: «Ты заставила меня снова дышать» . Оказывается, этот жесткий миллиардер прятал под своей мраморной маской такую же глубокую рану одиночества, какая была и у меня после смерти бабушки . И этот факт делал его в моих глазах пугающе, невыносимо близким.
Динь!
Лифт беззвучно открыл двери на тридцатом этаже, прерывая эту сладкую, удушающую пытку. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как ноги стали ватными, и первая поспешила выйти в прихожую.
Пентхаус встретил нас привычным уютом, но стоило тяжелой двери закрыться, как из гостиной пулей вылетела Эмилия. Она уже сменила свое нарядное платье на уютную домашнюю пижаму с динозаврами.
— Лина! Лина приехала! — девочка намертво ухватилась за край моего фиолетового свитера и потянула в сторону кухни.
— Пошли скорее! Крестный Глеб передал нам замок! Он сладкий и очень большой!
— Пошли скорее! Крестный Глеб передал нам замок! Он сладкий и очень большой!
Малышка намертво ухватилась за край моей куртки и потащила в сторону кухни. Я улыбнулась, мгновенно забывая обо всех взрослых проблемах. На огромном мраморном столе действительно высился шедевр кулинарного искусства — полуметровый замок из марципана и белого шоколада с башенками, флагами и крошечными карамельными окошками.
— Ого, капитан, да это же настоящая неприступная цитадель! — я опустилась на корточки рядом с девочкой, заговорщически подмигнув ей.
— И как мы будем её штурмовать? Нам срочно нужна спасательная ложка.
Эмилия звонко хохотнула, бросаясь к ящику за приборами. Следующие полчаса мы провели в идеальном покое: кормили плюшевого магистра Капибару марципановыми кирпичами, придумывали имена для карамельных рыцарей и обсуждали, как прошел мой зачет в университете. Эми слушала меня с открытым ртом, уплетая суп, от которого еще час назад отказывалась.
Марк Александрович всё это время сидел в своем кабинете за приоткрытой дверью. Было слышно, как он негромко диктует кому-то распоряжения по телефону. Его тяжелый, контролируемый силуэт в проеме двери создавал странное ощущение безопасности, к которому я, к своему ужасу, начинала привыкать.
Но идиллия длилась недолго. В начале седьмого вечера тишину квартиры разорвал резкий, настойчивый звонок видеодомофона.
Мы с Марком вышли в прихожую одновременно. Он нахмурился, его серые глаза недовольно сузились. На экране домофона красовалась… Калерия. Та самая коварная сестра его бывшей жены Стефании, которую я вчера так эпично выставила за дверь с цитатами из Уголовного кодекса.
Сегодня на ней не было кашемирового пальто и идеальной укладки. Волосы были небрежно собраны в хвост, на лице — легкая паника, а в руках она сжимала огромный чемодан от Louis Vuitton и клетчатую переноску, из которой доносилось жалобное мяуканье породистого сфинкса.
Марк раздраженно нажал кнопку связи:
— Калерия, я, кажется, ясно выразился вчера. Что тебе нужно?
— Марк, умоляю, открой! — в динамике раздался её жалобный, почти плачущий голос. В ней не было и следа вчерашней светской львицы.