Страница 19 из 66
Глава 8.
Марк:
Я никогда не совершал необдуманных поступков. В бизнесе импульсивность — это прямой путь к банкротству. Но последние двадцать четыре часа моя логика давала сбой за сбором. Вместо того чтобы спокойно провести субботу за изучением отчетов по закупке арматуры, я поймал себя на том, что каждые десять минут смотрю на часы.
В пентхаусе было слишком тихо. Стерильно. Пусто.
Не было слышно звонкого, заразительного смеха моей дочери, не пахло ванилью и корицей. И, что раздражало меня сильнее всего, на моем дизайнерском диване не сидело ходячее фиолетовое недоразумение, обложившееся своими юридическими фолиантами. Ангелина устроила мне профессиональный, тактически выверенный саботаж. Сбежала в свой университет под предлогом зачета, запершись ночью на замок. Она отчаянно пыталась вернуть ту самую черту субординации, которую я так безжалостно стер на танцполе «Отрады».
В три тридцать дня я не выдержал. Оставив Эмилию с кухаркой, взял ключи от Porsche и поехал к главному корпусу педагогического университета. Я оправдывал себя тем, что на улице ливень (хотя к моему приезду он уже прекратился), и что время — деньги, а водителю незачем мотаться. Но кого я обманывал? Мне просто до чертиков нужно было увидеть её золотистую макушку и этот упрямый, вздернутый нос, усыпанный веснушками.
И вот она шла ко мне. Белые кеды громко шлепали по лужам, старый рюкзак смешно болтался на одном плече, а карие глаза цвета крепкого чая метали самые настоящие грозовые молнии. Пунцовый румянец залил её щеки — она была в ярости от того, что я разрушил её идеальный план побега на глазах у сотен студентов.
— Садись в машину, Веснушкина, — повторил я, открывая перед ней пассажирскую дверь.
Она зло зыркнула на меня снизу вверх, шумно выдохнула через нос, но спорить на глазах у шушукающихся однокурсниц не решилась. Лина резко прыгнула на дорогое кожаное сиденье и с грохотом впечатала рюкзак себе на колени. Я обошел автомобиль, сел за руль, захлопнул дверь и плавно нажал на педаль газа. Кроссовер хищно сорвался с места, вливаясь в субботний поток машин.
В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Я заблокировал двери — чисто на автомате, но Лина восприняла это как объявление войны. Она резко повернулась ко мне, её грудь под старой курткой часто вздымалась.
— Марк Александрович, это уже переходит все границы! — возмущенно выдавила она, упрямо сжимая кулаки.
— Зачем вы это делаете? В договоре четко прописано: суббота — мое личное время! Я сдала зачет, я имею право доехать до работы на метро, как нормальный человек! Зачем вы приехали?! Вы понимаете, что нарушаете мои права как свободной личности?
Я бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Никакого изумрудного шелка, никаких шпилек. Снова моя привычная, колючая студентка. Но, черт возьми, этот её боевой запал заводил меня сильнее, чем любые светские манеры дам из высшего света.
Торопить события я не собирался. Я был опытным игроком и прекрасно понимал: если я сейчас надавлю на неё, если признаюсь, что приехал просто потому, что не смог выдержать этот день без её голоса, Лина испугается. Она закроется в своей юридической раковине, заберет свой фиолетовый чемодан и уйдет. Её гордость была её главным щитом. И мне нужно было действовать тоньше. Но везти её прямо сейчас в пентхаус, где за стеной сидит кухарка, я не хотел. Нам нужен был этот разговор. Нам нужна была правда, пусть даже замаскированная под деловую встречу.
— Успокойся, Веснушкина, — спокойно, ровным деловым тоном ответил я, плавно крутя руль и сворачивая с шумного шоссе в сторону закрытого заправочного комплекса, окруженного соснами.
— Твои права как свободной личности никто не ущемляет. Эмилия отказалась обедать без своего «капитана», это правда. Но раз уж ты так рьяно борешься за регламент, давай сделаем официальный перерыв. За счет компании. Нам нужно кое-что обсудить в спокойной обстановке.
Я припарковал Porsche у панорамного окна кофейни, заглушил двигатель и снял очки, поворачиваясь к ней. Лина смотрела на меня с диким подозрением, но спорить не стала. Мы вышли из машины.
Внутри кофейни было тепло и пахло свежемолотой арабикой. Я заказал для неё мятный чай, зная из бланков меню, что она его любит, а себе взял крепкий черный эспрессо. Мы сели за самый дальний столик у окна, за которым шумел мокрый лес. Расстояние между нами было меньше метра. Каменная стена субординации, которую она так бережно выстраивала, в этой пустой кофейне казалась хрупкой бумажной перегородкой.
Я смотрел на её бледное лицо, на то, как она судорожно сжимает пальцами чашку, и впервые за долгое время почувствовал, что хочу узнать о ней всё. Не по анкетам Савельева. А от неё самой.
— Расскажи мне о своей бабушке, Лина, — негромко произнес я, делая глоток.
Она вздрогнула, удивленно округлив свои огромные чайные глаза. Она явно ждала жесткого допроса по контракту, но я спросил о её личном. Лина пыталась защищаться, упрямо вскидывая подбородок, но её оборона медленно сдавала позиции под моим пристальным взглядом. Честность за честность.
И она рассказала. Тихо, с трудом сглатывая горький ком, глядя на капли дождя на стекле. Она рассказала о погибших родителях, которых не помнит. О бабушке-учительнице, с которой они считали копейки от пенсии в крошечной однушке, но где всегда было тепло. О том, как два года назад её сердце остановилось, и Лина осталась абсолютно, пронзительно одна в этом огромном, безжалостном городе. С её ночными подработками, вечным страхом не успеть, вылететь из вуза и сгоревшими накоплениями в лопнувшем банке.
Слушая её тихий голос, я чувствовал, как внутри меня что-то с треском ломается. Эта девчонка со стальным характером несла на своих хрупких плечах столько боли, сколько не выдерживали многие мои прорабы.
Я не выдержал. Медленно протянул руку через деревянный стол и аккуратно, бережно накрыл её тонкие, дрожащие пальцы своей ладонью. Лина замерла, её дыхание перехватило, а карие глаза расширились от шока. По её телу пробежала судорожная дрожь, но она не отдернула руку. Наша черта субординации прямо сейчас плавилась и сгорала от этого простого, поддерживающего прикосновения.
— Теперь ты не одна, Лина, — тихо, глядя прямо в её душу, произнес я. Весь мой суровый контроль летел к чертям.