Страница 17 из 66
Я сидела на пассажирском сиденье, намертво вцепившись пальцами в лямки своего старого рюкзака, который лежал у меня на коленях как оборонительный щит. Изнутри меня буквально разрывало от пунцового румянца возмущения.
— Это просто невыносимо, Марк Александрович! — не выдержала я, резко поворачиваясь к нему всем корпусом. Мой голос в замкнутом пространстве прозвучал вызывающе громко.
— Вы… вы маньяк контроля! Какое право вы имели устраивать это шоу у дверей моего вуза? Суббота — мое личное время по договору! Я сдала зачет, я имею право доехать до работы на метро, как обычный человек! Зачем вы приехали?!
— Я уже объяснил тебе, Веснушкина, — спокойно, ровным деловым тоном ответил он, даже не повернув головы в мою сторону. — Эмилия устроила забастовку и отказалась обедать без своего «капитана». Мое появление — это чистая оптимизация рабочих процессов холдинга. Никакой личной подоплеки. Чистый бизнес.
— Чистый бизнес? — подозрительно прищурилась я, недоверчиво хмыкнув.
— И ради «чистого бизнеса» вы лично сели за руль, вместо того чтобы прислать своего молчаливого водителя? Вы мне врете, босс. И врете очень плохо.
Марк ничего не ответил. На его губах промелькнула едва заметная, жесткая мужская усмешка, которая разозлила меня еще сильнее. Он врубил повышенную передачу, и Porsche хищно ускорился, унося нас всё дальше от безопасной студенческой зоны.
Спустя десять минут безумной гонки по мокрому шоссе Марк неожиданно плавно свернул с трассы на заправочный комплекс премиум-класса, скрытый за густой полосой вековых сосен. Машина мягко остановилась у панорамного окна небольшой уютной кофейни. Марк заглушил двигатель, вынул ключ из замка зажигания и наконец повернулся ко мне, снимая свои солнцезащитные очки. Его серые глаза в полумраке салона казались пугающе глубокими и темными.
— Выходи, Веснушкина, — негромко, с той самой опасной ночной хрипотцой в голосе произнес он.
— Раз уж ты так рьяно борешься за свои права свободной личности, давай сделаем официальный перерыв на кофе. За счет компании. Нам нужно кое-что обсудить. Без свидетелей и без Эмилии.
Я судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри всё предательски сжимается от сладкого страха. Перерыв на кофе? Без свидетелей? Мой внутренний юридический радар отчаянно закричал, что это ловушка, но гордость Веснушкинских не позволила мне показать свою слабость. Я решительно толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу.
Внутри кофейни было тепло, пахло свежемолотой арабикой, деревом и домашней выпечкой. Зал был абсолютно пуст. Мы сели за самый дальний столик у окна, за которым шумел мокрый сосновый лес. Марк молча принес две большие фарфоровые чашки с горячим мятным чаем для меня и крепким черным кофе для себя. Он сел напротив, оперся локтями о деревянную столешницу и уставился на меня своим тяжелым, гипнотическим взглядом, от которого у меня по коже побежали миллионы мурашек.
Расстояние между нами было меньше метра. Наша хваленая черта субординации в этой пустой кофейне казалась хрупкой паутинкой.
— Расскажи мне о своей бабушке, Лина, — внезапно негромко произнес он, делая глоток горького кофе.
Я замерла с чашкой у самых губ, удивленно округлив глаза. Я ждала от него чего угодно: строгих нотаций, допроса по статьям контракта, требований выполнять его распорядок дня. Но он спрашивал о моем самом сокровенном. О единственной ране, которая до сих пор кровоточила в моей душе.
— Зачем вам это? — тихо, защищаясь, спросила я, опуская взгляд на фарфор.
— Какое отношение моя семья имеет к моим обязанностям гувернантки?
— Прямое, — Марк подался чуть вперед, и его глубокий вибрирующий голос буквально окутал меня теплом.
— В прошлую ночь в коридоре ты сказала, что не бросишь Эмилию, пока действует контракт. И что ты понимаешь её ночные страхи. Я хочу знать, откуда у двадцатитрехлетней девчонки со стальным характером столько взрослой, осознанной нежности к чужому ребенку. Честность за честность, Веснушкина. Ты ведь сирота?
Я шумно выдохнула, чувствуя, как алкоголь вчерашних эмоций и сегодняшний мятный чай окончательно ломают мою внутреннюю оборону. Скрывать очевидное было глупо — в моих документах при найме всё было прописано.
— Да, — глухо ответила я, глядя на то, как капли дождя медленно стекают по панорамному стеклу. — Родители погибли в автокатастрофе, когда мне было три года. Я их даже не помню. Меня вырастила бабушка — Анна Михайловна. Она была школьным учителем литературы. Добрая, строгая, с вечными книжками в руках. Мы жили в крошечной однушке на окраине, считали каждую копейку от её скромной пенсии, но бабушка всегда делала так, чтобы я чувствовала себя самой любимой. Она научила меня читать, привила эту дурацкую любовь к справедливости и закону… А два года назад её не стало. Сердце. Я осталась совсем одна в этом огромном, холодном городе. Общежитие, подработки по ночам, вечный страх не успеть, не заработать, вылететь из вуза…
Я запнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком, а из глаз готовы брызнуть слезы. Я судорожно сжала чашку пальцами, пытаясь сдержать эмоции.
Марк медленно протянул свою большую, сильную ладонь через стол. На долю секунды его теплые пальцы аккуратно, невероятно бережно накрыли мои дрожащие руки. Это прикосновение было лишено пошлости или наглости — в нем была чистая, весомая мужская поддержка, от которой у меня внутри всё перевернулось. По телу пробежал мощный разряд электрического тока, но я не отдернула руку. Мне впервые за два года не хотелось защищаться.
— Теперь ты не одна, Лина, — тихо, глядя мне прямо в душу своими потемневшими серыми глазами, произнес он.
— Я знаю, что такое остаться на пепелище. Когда Стефания уехала, забрав половину моих активов и разрушив наш дом, я думал, что больше никогда не смогу верить людям. Я запер свое сердце в бетонный бункер, выстроил графики, нанял службу безопасности… Я думал, что защищаю Эмилию. Но на самом деле я просто трусливо прятался от жизни. Пока не встретил тебя. Твой фиолетовый свитер, твой дурацкий чемодан с капибарами и эти чертовы веснушки… ты заставила мою дочь смеяться, Веснушкина. А меня… меня ты заставила снова дышать.
В пустой кофейне повисла оглушительная, звенящая тишина. Слышно было только мерный шум сосен за окном.