Страница 72 из 168
Глава 14
Самый знаменитый театр королевства прилегал к скверу Символизма и назывался «Одеон». Здание было огромным, занимало целый квартал, и состояло из нескольких строений, соединенных между собой и имеющих свои выходы на прилегающие улицы. По фасаду в стиле ренессанс я поняла, что именно в нем и был устроен вернисаж, который мы посещали. Однако мы были в боковой части пантеона искусств. Сейчас же карета остановилась у центрального и самого торжественного подъезда.
О королевском театре я знала из книг. Его строительство затянулось на много эпох, и более метафоричного здания нигде нельзя было встретить. Каждая деталь отделки и интерьера что-то означала и символизировала.
Помпезное здание из бело-жёлтого камня сейчас было подсвечено. Пять арочных проемов с огромными колоннами образовывали на первом этаже вход на центральную лестницу, на втором – балкон. На крыше второго яруса над каждой аркой стояли скульптуры персонажей самой знаменитой оперы мира «Вторжение». Застывшие в характерных для них позах, персонажи легко угадывались. И даже я, не большой любитель искусства, и всего лишь однажды побывавшая на спектакле, быстро поняла, кто есть кто.
Каменные фрески между этажами демонстрировали великих художественных деятелей. А по краям крыши на постаментах застыли два всадника на пегасах – братья-боги, покровительствующие искусству. Два близнеца, чьи имена переводились на общий язык как «Вдохновляющий» и «Творящий». Один держал вечно горящий зажженный факел, а второй – сияющее перо и лютню. Посередине, между ними, на фронтоне была высечена надпись на древнем языке: «Обнажись – созидая, и оденься – вкушая». Надпись была глубокомысленной, и в свое время мой учитель истории заставил меня написать не одно эссе о его значении. Поэтому я знала, что фраза подразумевала, что творец искусства, создавая свои произведения, должен обнажать даже самые сокровенные мысли и чувства, и открыться полностью для зрителя. А тот, кто наслаждается этим искусством, приобретал нечто, что было гораздо ценнее одежд.
За фронтоном виднелся золотой купол свода с высоким шпилем.
Несмотря на длинную вереницу экипажей, карету с гербом дома Тенебрей пропустили вне очереди, оттеснив другие. Лакей ловко подскочил, открывая дверцы и кланяясь нам. Я вышла, продолжая разглядывать величественное здание и опираясь на поданную Корином руку.
Должна была признаться, что театр был не менее величественным, чем королевский дворец и подавлял помпезностью. Нельзя было не засмотреться.
По ковровой дорожке чёрного цвета мы поднялись в холл. Если снаружи здание было бело-желтым, то внутри темным, с отделкой из золота и подсвеченным отовсюду ярким светом. Это в свою очередь, символизировало то, как искусство затмевает обыденность и невежество, озаряя своим светом тьму незнания. Цвета выбранные в качестве внутреннего декора имели еще одно значение. Черный и золотой – были цветами, что символизировали противоположность в искусстве: смерть и забвение, в противовес рождению и величию творца.
Все тот же лакей, что открыл нам дверцу кареты и сопровождал дальше, подхватил верхнюю одежду и с поклоном скрылся.
А центральный холл был забит народом. Перед нами расступались и кланялись. Тенебрей неспешно продвигаясь вперед, давал мне возможность рассмотреть все вокруг, молчаливо ведя вверх по лестнице на второй этаж. Я же вертела головой, рассматривая то, что когда-то видела только в обзорном атласе. Фрески, статуи украшавшие лестницу, арки и балконы верхнего яруса из резного черного мрамора, высокие скульптурные подсвечники с артефактами света, слепящими словно солнце, и огромную картину по центру, изображавшую великого Ханаранатарэшу – бога истины и единства, изгоняющего демонов в Нижний мир и пронзающего тело одного из них копьем. Бог был окружен сонмом истинных богов, сражающихся рядом с ним и окутанных ореолами сияния, в то время как демоны были изображены оплетенными дымкой тьмы.
В какой-то момент я даже не заметила, как мы остановились, пока разглядывала все детали этой огромной картины.
- Нравится? – спросил меня Корин. И я почувствовала его дыхание у своей щеки, отчего мурашки побежали по телу. Я обернулась к некроманту.
- Да, очень… большая и… притягивающая, - призналась я, немного запинаясь.
- Это картина Исурина Торну, - произнесла маркиза с придыханием имя знаменитого художника-гнома. – Он работал над ней почти восемьдесят лет!
Масштабы картины действительно были впечатляющими.
- Ее хотели в определенное время убрать отсюда, - начал рассказывать Тенебрей, углубляясь в историю. – Некоторые аристократы до сих пор считают, что она дискредитирует тёмных магов, так как демоны тут изображены окутанными тьмой, а все боги – светом. На самом деле это сделано специально. Не все боги – светлые. Если присмотреться, то даже Рубина тут изображена использующей свет.
Я посмотрела туда, куда указывал Корин, и где виднелся силуэт воинственной богини в красном одеянии, придавливающей тёмную сущность коленом, с занесенным для удара мечом, от которого шло свечение.
- Картина была написана в век Светлых, когда заканчивалась отделка «Одеона», - продолжал рассказывать мне Тенебрей. - И изобрази художник богов по-другому, его бы сожгла или четвертовала инквизиция. В то время казна королевства была не так значительна, как у храмовников, войны истощили её. Достроить театр без значительных средств со стороны король не мог. Потому в строительстве приняли участие церковники, имеющие эти средства. По их пожеланию в отделке театра присутствует символизм борьбы тёмного и светлого. Позже, когда притеснения тёмных закончились, картину решили поменять, но другого достойного полотна таких размеров не нашлось. Нет и сейчас. Поэтому её оставили.
Корин потянул меня за локоть дальше. На втором этаже он ввел меня в зал, расходящийся полукругами коридоров по периметру здания, где присутствовали только аристократы. Двери у стен вели в личные или арендованные ложи. Противоположная стена имела витражные окна, выходящие на тот самый балкон, что мы видели снаружи. В зале царила атмосфера величия и пафоса. Сюда допускали лишь избранных и достойных, разделяя аристократию и народ.