Страница 26 из 27
Глава 21
Глава 21
Глава 21
Всё официальное решается быстрее, чем я думала.
Маша, которая в какой-то момент из подруги превращается в подполковника полиции с очень конкретными связями, занимается Сашей сама. Я даже не прошу - она просто звонит однажды и говорит: "Всё. Подписывай документы."
Заявление, органы опеки, пьяный разговор с ребёнком как последняя капля. Саша не сопротивляется - кажется, в нём что-то сломалось окончательно. Лишение родительских прав оформляется без скандала.
Я не чувствую торжества. Просто облегчение - тихое, почти незаметное. Как когда долго болит зуб, а потом перестаёт.
Тест ДНК - по желанию Арины. Она сама просит, спокойно, деловито, как будто речь идёт о справке для школы.
- Просто чтобы было, - объясняет она. - Официально.
Результат никого не удивляет. Арина смотрит на бумагу, кладёт её в папку, убирает папку в ящик своего стола. Кажется, у нас растет юный юрист.
Миша разводится с Кристиной тихо, без суда - они давно договорились обо всём заранее. Я не спрашиваю деталей. Он не рассказывает. Однажды вечером просто говорит: "Всё оформили." И больше к этой теме не возвращаемся.
Мы не торопимся.
Это, наверное, самое странное - после всего, что было, после двенадцати лет и всей этой истории, мы просто не торопимся. Миша перевозит часть вещей в мою съемную квартиру, собирается брать потом ипотеку. Появляется его кружка на полке, его зарядка у розетки, его куртка на крюке рядом с нашими.
Я смотрю на эту куртку иногда и думаю - вот оно. Вот как это выглядит.
Арина привыкает медленно. Не к нему - к нему она привыкла ещё в деревне, легко и естественно, как привыкают дети, когда им нравится человек. Она привыкает к новому положению вещей. Иногда говорит "дядя Миша", потом поправляет себя и замолкает, не зная, как правильно. Он не торопит. Она не торопит себя. Они как-то договорились об этом без слов.
Однажды вечером она зовёт его из своей комнаты:
- Миш, поможешь с математикой?
Просто по имени. Без "дядя", без "папа". Просто Миш - как зовут своих.
Я стою на кухне и слышу это, и что-то тёплое разливается в груди. Не слёзы - просто тепло.
- Иду, - отвечает он.
Труднее всего - по вечерам.
Не потому что плохо. Наоборот. Именно потому что хорошо, и это хорошо такое непривычное, такое новое, что иногда не знаешь, как себя в нём вести.
Мы сидим втроём после ужина - Арина с учебниками, Миша что-то смотрит в телефон, я с чашкой чая. Тихо. Обычный вечер.
Я ловлю себя на том, что жду, когда что-то пойдёт не так. Хлопнет дверь, прилетит злое слово, запахнет перегаром. Рефлекс, выработанный годами.
Ничего не хлопает. Ничем не пахнет. Просто тихий вечер.
Я учусь в это верить. Медленно, но учусь.
Арина поднимает голову от учебника.
- Мам, а можно в субботу к бабушке? Я по Грише соскучилась.
- По петуху соскучилась, - уточняю я.
- И по Пеструшке. И по бабушке.
- Бабушку она напоследок вспомнила, - говорит Миша, не поднимая взгляда от телефона.
Арина хихикает.
- Бабушку я всегда помню. Просто Гриша обидчивый, за ним особый уход нужен.
- Петух требует особого ухода, - говорю я Мише, шутливо вздыхая.
- Серьёзная птица, - кивает он.
Арина смотрит на нас по очереди с видом человека, которому нравится то, что происходит, но признавать это вслух она пока не готова.
- Так можно в субботу?
- Можно, - говорю я. - Если Миша сможет.
- Смогу, - говорит он.
Такой простой разговор. Про петуха и субботу. А у меня почему-то перехватывает горло.
Арина возвращается к книгам. Но вдруг, неловко махнув рукой, роняет учебник на пол.
Тянется рукой, не достаёт, тянется ещё. Миша наклоняется, поднимает кигу, тянет Аришке.
- Спасибо, пап, - говорит Арина.
Тишина.
Я замираю и не дышу.
Арина поднимает голову. Смотрит на Мишу. Понимает, что сказала. Щёки краснеют.
- Ну, - говорит она. - Я случайно.
Миша смотрит на неё секунду. Потом говорит так же спокойно, как говорят о чём-то совершенно обычном:
- Пусть это “случайно” будет чаще.
И уходит на кухню. Арина смотрит ему вслед. Потом смотрит на меня. Я молча показываю ей большой палец.
Она фыркает и утыкается обратно в книгу. Но уши всё равно красные.
Я захожу на кухню следом. Миша стоит у окна спиной ко мне.
Плечи у него чуть неровные. Как у человека, который очень старается не показать, что только что случилось что-то важное.
Я подхожу, встаю рядом. Молчу.
Он молчит тоже.
Потом он кашляет - коротко, неловко, и говорит в окно:
- Чай будешь?
- Буду, - говорю я и обнимаю.
И всё.
Больше ничего не нужно.
Ночью, когда Арина засыпает и в квартире становится совсем тихо, Миша говорит:
- Кать.
- Что?
- Я злился на тебя. Долго. Ещё злюсь иногда, если честно.
Я знаю. Я вижу это иногда - в том, как он замолкает на полуслове, в том, как смотрит на Арину с каким-то выражением, которое я не умею читать до конца.
- Я знаю, - говорю я.
- Но я также думаю, - продолжает он, - что двенадцать лет прошло. И они уже не вернутся. И злиться на то, что не вернуть - это просто тратить впустую то, что есть сейчас.
Я смотрю на него в темноте.
- Это не значит, что всё сразу хорошо, - говорит он. - Просто... я выбираю вот это. Тебя. Её. Вот это всё.
Я не отвечаю. Просто придвигаюсь к нему, и он обнимает меня, и мы лежим так в темноте, и за окном тихий город, и в соседней комнате спит наша дочь.
Наша. Я только сейчас позволяю себе это слово - по-настоящему, без страха.
Наша дочь.
Наша жизнь.
Наконец-то.