Красная лампа

— Уголовное дело начинается там, где сценаристка приносит в студию чужие голоса и решает проверить, насколько взрослые люди любят театральные ловушки, — Роман повернулся к Нике, и каждый слог он бросал так, словно хотел прибить её к стене вместе с белой папкой.

Ника держала папку обеими руками, не прижимая к себе и не отдавая, а её лицо в красном свете казалось лишённым обычной живости, какая появляется у человека в разговоре; она смотрела на Романа открыто, с тем страшным спокойствием, которое раздражает сильнее крика.

— Я принесла то, что лежало в пакете с договором; если вы считаете, что автор этих страниц находится среди нас, придётся читать дальше, потому что пока текст знает больше любого живого объяснения.

Роман резко потянулся к папке, но на этот раз она сама положила её на стол между микрофонами, раскрыла на первой странице и развернула к нему так бережно, словно передавала не бумагу, а хрупкую улику, найденную среди пепла.

На странице, сразу под первой фразой, стояла ремарка, напечатанная мелким шрифтом: “Роман Кадин делает вид, что злится на дешёвую провокацию, Лера Градова смеётся слишком громко, Тимур Седых прячет левую руку под край пульта, Ника Орлова ждёт, когда они сами захотят открыть следующую страницу”.

Тимур медленно убрал левую руку из-под пульта, и этот жест оказался выразительнее любого признания, потому что до ремарки на него обращал внимание лишь автор, способный видеть комнату изнутри, со всех сторон и сразу.

Лера отступила от стекла и сжала край пледа на груди.

— Это написано заранее или сейчас печатается где-то по камере, Рома, потому что мне очень хочется поверить в банальную слежку, пока всё не стало хуже?

Роман оглядел углы, вентиляционную решётку, верхний карниз стеклянной перегородки, затем, не найдя предмета, который можно было бы сорвать и бросить на пол, ударил ладонью по столу.

— В старых студиях камеры ставят в переговорных и коридорах, а не в глухой записи, где каждый лишний прибор портит фон; эту дрянь мог написать человек, который находится в помещении, и я очень скоро узнаю, чья рука держала ручку.

— Тогда начните с себя, Роман, потому что вторая ремарка касается вас и ждёт вашего голоса, — Ника перелистнула страницу и не повысила тона, хотя он шагнул ближе.

Он выхватил лист, пробежал глазами строки, и в лице его мелькнуло то выражение, которое появляется у людей перед внезапным падением: тело ещё стоит, а внутренний слух уже услышал удар.

— Читайте, Роман, — попросила Ника, и просьба прозвучала суровее приказа.

— Я не участвую в самодеятельности подвала, — отрезал он, однако пальцы, державшие лист, выдали его раньше, чем голос, потому что бумага заметно дрожала.

Тимур приблизился к двери и снова приложил ладонь к металлической ручке, затем к панели рядом с косяком, где холодный пластик мигал зелёным огоньком, храня внутри себя чужое решение.

— Контур держит замок, и если питание сорвать, створка останется в аварийной блокировке до внешнего доступа; короткий путь сейчас выглядит хуже длинного.

— Значит, длинный путь у нас один, — Лера глянула на папку, затем на красный глаз лампы над кабиной. — Надо делать то, что просит этот чёртов лист, и надеяться, что у него есть финальная страница с выходом.

Роман повернулся к ней с изумлением, в котором возмущение смешалось с обидой, как если бы актриса переметнулась на сторону реквизита.

— Ты предлагаешь играть по правилам человека, который запер нас в подвале и включил голос Майи?

Лера ответила после долгого вдоха, стараясь удержать подбородок, но подбородок дрогнул и выдал её за несколько секунд до слов.

— Я предлагаю выбрать способ, где мы остаёмся в комнате с микрофонами, а не с твоей яростью и сломанной проводкой; мне хватило одного пожара в этом здании, Роман.

После этой фразы воздух переменился, потому что Лера произнесла больше, чем собиралась, и поняла это сама; Тимур перевёл взгляд на неё, Роман сжал зубы, а Ника опустила глаза к странице, позволяя тишине забрать у актрисы остатки случайной бравады.

— Значит, вы помните пожар лучше, чем позволяли нам думать, — произнесла Ника, и в её голосе появилась внимательность человека, открывшего первый замок.

— Все помнят громкие истории, особенно когда потом каждый второй журналист делает из них проклятие места, — Лера подняла плечи, но голос её стал ниже, и в нём появилась хрипота. — Я была моложе, глупее и работала в десятках таких подвалов, так что давайте обойдёмся без гипноза воспоминаниями.

Ника провела пальцем по краю листа и повернула папку так, чтобы текст видел каждый.

— “Сцена первая: чтение, где четверо садятся к микрофонам, потому что дверь закрыта, а страху нужен голос, чтобы стать признанием”.

Роман рассмеялся коротко и сухо, но смех сразу обернулся кашлем; он взял наушники, сел перед центральным микрофоном и поднял ладонь с видом человека, который соглашается на унижение лишь ради того, чтобы потом записать счёт.

— Хорошо, читаем эту мерзость, а после выхода я найду автора, владельца здания, техника, юриста и каждого посредника между ними; поверьте, ночь станет дорогой для всех, кто решил развлечься моей биографией.

Тимур вернулся к пульту, опустил фейдеры, затем включил четыре канала записи, хотя красная лампа уже горела без его разрешения; он назвал их имена по порядку, и каждому имени на экране откликнулась тонкая зелёная полоска, вздрагивающая от дыхания.

Ника заняла место у крайнего микрофона, Лера села напротив стекла, Роман расположился в центре, словно даже в ловушке требовал для себя главную ось, а Тимур остался между техникой и людьми, отделённый пультом, за которым любой звук становился видимым.

Первая страница оказалась нынешней ночью, расписанной с жестокой внимательностью: дождь по вентиляционной шахте, мокрый след от Лериного зонта, Романова фраза о двадцати страницах до рассвета, Тимуров блокнот под локтем и пауза Ники перед тем, как она прочла строку о троих вышедших.

Лера, слушая, всё сильнее втягивала голову в плечи, потому что узнавать собственное поведение в чужом тексте куда неприятнее, чем видеть себя на экране; бумага забирала у неё право назвать страх случайностью, а нервный смех — способом держаться.

— Это наблюдение, — выговорил Роман, опираясь на каждое слово, как на поручень. — Кто-то видел нас сегодня, писал параллельно, отправлял листы на принтер или подложил их в папку через ассистента.