Красная лампа

Лера посмотрела на Романа, затем на Тимура, затем на закрытую дверь в коридор, возле которой красовалась зелёная кнопка аварийного выхода; ещё минуту назад эта кнопка выглядела канцелярской деталью, а теперь обрела значение предмета, о котором стараются не думать слишком рано.

— Вы оба сговорились заранее, чтобы я выглядела идиоткой ещё до первой реплики? — её улыбка снова попыталась подняться на лицо и тут же сорвалась, оставив губы сухими и бледными. — Или это новая мода: сначала пугать актрису, потом просить у неё естественный страх в голосе?

Роман рванул папку из рук Ники, перелистнул страницу, затем вторую, пробежал глазами несколько строк и швырнул листы на стол так, что один из микрофонов качнулся на стойке.

— Прекращаем балаган, открываем дверь, поднимаемся наверх и выясняем, кто решил сорвать мне запись; Ника, если это ваша правка, вы выбрали худший способ познакомиться с продюсером.

Ника ответила после длинной паузы, и эта задержка задела его сильнее возражения.

— Я получила тот же пакет, что и вы, Роман; договор, расписание, сцены для ночной записи, список ролей и отдельное предупреждение о закрытом режиме.

— Предупреждение о закрытом режиме я писал сам, — процедил он, и в комнате впервые сквозь раздражение проступил страх, замаскированный под власть.

Тимур поднялся из-за пульта и подошёл к двери, стараясь держаться спокойно, хотя его плечи уже стали выше и жёстче; он нажал зелёную кнопку, затем потянул ручку, и створка удержала его рывок с глухим внутренним щелчком, похожим на ответ старого замка.

— Электромагнит держит створку, а система перешла в ночной контур, который с пульта уже не снимается, — произнёс он, глядя на узкую щель между дверью и рамой.

— Значит, сними этот контур вручную, пока у нас здесь не начался провинциальный цирк с заложниками, — Роман подошёл вплотную, отстраняя Тимура бедром, и сам ударил ладонью по кнопке. — Ты здесь за это получаешь деньги.

— Нужен доступ к серверной стойке за стеной, а панель управления сейчас не принимает локальный пароль.

— Чей пароль она сейчас примет, Тимур, если твой ей больше не подходит?

Тимур медленно обернулся к пульту, и красная лампа, отражённая в его зрачках, превратила взгляд в две маленькие раны.

— Именно это я сейчас и пытаюсь понять, Роман.

Ника листала папку дальше, и с каждой страницей комната становилась теснее, хотя стены оставались на своих местах; строки походили на протокол чужого суда, где вместо имён свидетелей стояли роли, а вместо дат — таймкоды.

Роман склонился над листами, выискивая подпись, логотип, водяной знак, любую мелочь, которую можно было бы превратить в обвинение против живого человека; Лера отошла к стеклу кабины и провела пальцами по раме, где под свежей краской угадывались старые подпалины.

— Здесь была другая дверь, и её заменили после ремонта, когда всем уже надоело вспоминать пожар, — вымолвила она, обращаясь скорее к собственному отражению, чем к остальным.

Ника подняла глаза и повернулась к ней с такой внимательностью, от которой даже случайная фраза получала вес признания.

— Вы слишком уверенно говорите о ремонте, Лера; вы хорошо помните именно это место?

Лера убрала руку от стекла с отдёрнутой от жара поспешностью.

— Я помню много студий, Ника; актёры, представьте себе, иногда работают.

Роман захлопнул папку, но белая обложка не подчинилась жесту и раскрылась снова, как вещь с проснувшимся внутри механизмом; в тот же миг из колонок донёсся сухой щелчок, за ним второй, затем шорох магнитной ленты, узнаваемый даже теми, кто родился после её ухода из обихода.

Тимур замер у пульта, одна рука зависла над регулятором громкости, однако он оставил звук на месте, ведь любой поспешный жест сейчас выглядел бы признанием.

Сначала в динамиках было только шипение, густое, зернистое, с лёгким провалом на низких частотах; затем сквозь него проступил девичий смех, молодой, усталый, живой, обидно живой для подвала, где даже красный свет напоминал о больничной лампе над операционным столом.

Лера закрыла рот ладонью, и на её запястье звякнул тонкий браслет, а Роман стоял неподвижно, взгляд его застыл между колонками и пультом, там, где прошлое внезапно получило акустическую форму.

Голос на плёнке, чуть сиплый от дешёвого микрофона и ночного воздуха, произнёс с улыбкой, которую можно было услышать:

— Рома, только не выключай красную лампу; когда она горит, люди говорят правду.

После этих слов лента продолжала шуршать, оставляя чувство, что там, в тёмной глубине записи, кто-то собирается сделать следующий вдох, и Роман впервые за вечер потерял привычку смотреть свысока, когда из старой плёнки вышел голос Майи Рудаковой, девушки, которую они успели похоронить в разговорах без могилы, и вместе с ним в студию вошёл давний запах дыма.

Глава вторая — «Первая страница»

Шорох ленты оборвался долгим провалом, и в студии наступила такая глухая пауза, что каждый услышал собственное дыхание в наушниках, хотя чашки ещё висели на шеях, а микрофоны ждали голосов с терпением старых свидетелей, давно привыкших к человеческой лжи.

— Тимур, убери это из колонок, пока я сам не выдернул половину твоего хозяйства из стены, — распорядился Роман, однако привычная властность в нём уже дала трещину, сквозь которую проступала неуверенность человека, внезапно узнавшего в темноте имя, похороненное для него вместе с чужой судьбой.

Тимур склонился над пультом, увёл мониторинг вниз, проверил входы, затем долго смотрел на экран, где бегущие индикаторы показывали тишину, хотя красная лампа над стеклом продолжала подрагивать, меняя яркость с едва заметным сердечным ритмом.

— Сигнал в панели не отображается; лента шла через старый внутренний тракт, который в этой версии системы вообще должен быть отключён, — откликнулся он и снял одну чашку наушников, словно звук мог остаться внутри пластика и продолжить шептать там без проводов.

Лера провела ладонью по горлу, поправила цепочку, зацепившуюся за ворот свитера, и попыталась улыбнуться Нике, но улыбка вышла служебной, той самой, которую актёры носят на лице после провального дубля, когда режиссёр ещё молчит, а приговор уже понятен всем присутствующим.

— Я согласилась на ночную запись, а не на встречу выпускников с участием мёртвых девушек и старой аппаратуры, поэтому кто-нибудь сейчас обязан объяснить мне, где заканчивается рекламная задумка и начинается уголовное дело.