Страница 8 из 22
Печальное лицо девицы совсем не вязалось с огнём, что внутри бушевал, требовал выхода. След узорчатый руку холодом жёг, так и просился показаться родственнику.
«Это мы ещё посмотрим, как вы заживёте, когда тайна моя раскроется».
Опустила глаза в плошку с кашей Мира, пряча злорадную улыбку.
После трапезы Акулина завалилась почивать, а Нечай снова ушёл делишки свои тёмные проворачивать. Девица собрала остатки еды и на двор шмыгнула, за сарай.
Лютик уже ждал в зарослях лопухов, тревожно ушами дёргая. Угощению он обрадовался и всё смёл, как и не было. Мира села рядом, обняв колени, и время от времени трепала пса по холке.
Сама не заметила, как новому другу всё что на душе вывалила.
— Нет житья от них совсем, Лютик… Дом родительский весь разграбили, по миру наследство моё пустили, а меня саму дармоедкой кликают.
Положила девица подбородок на колени и продолжила.
— Замуж вон надумали выдать за Гордея, лиса старого. Тот-то добреньким притворяется, да всю округу уже обобрал да в долги вогнал.
Пёс слушал внимательно, с лапы на лапу переминался, словно понимал и речь её человеческую, и беды горькие.
— Только знаешь что?
Она улыбнулась Лютику.
— Хвост ему от налима стухшего!
Задрала рукав и на вязь серебристую залюбовалась.
«Замуж вышла я в обход родственного благословения, да одна беда — за кого, не ведаю…»
Лютик вдруг к ней поближе пристроился, брачный узор обнюхал, а потом лизнул и рыкнул радостно.
— Что, думаешь, не всё так плохо?
Пёс вокруг себя крутанулся и хвостом вильнул. На задницу уселся и на неё уставился.
Так ей вдруг спокойно и легко рядом с ним сделалось, что поверила — теперь любую беду одолеет.
— Эх, хороший ты зверь, Лютик! Оставайся у меня, — прошептала она, вытаскивая из жёсткой шерсти репейник. — Будешь двор охранять от лихих людей. Хотя из лихих у нас разве только Гордей. Он страшнее любого разбойника.
Так они и просидели до тех пор, пока солнце к горизонту не склонилось. Пёс вдруг забеспокоился, а из дома Акулина позвала её стряпать к вечере.
— Ты устраивайся поудобнее, — сказала Мира Лютику, вставая.
Смахнула с сарафана травинки.
— Ночью можешь в сарайке поспать.
Наклонилась и в мокрый нос нового друга чмокнула.
После вечерней трапезы собрала она снова еду и на двор вынесла. Только не нашла его там, где оставила, и решила, что он пошёл лапы размять.
В горнице было душно. Мира лежала на перине, глядя в потолок. Странный день, хотя и ночь предыдущую обычной не назовёшь. Зато теперь у неё защитник есть, у него вон какие зубы огромные.
Почудилось ей, что во дворе кто-то бродит. Осторожные шаги, но уверенные… Вылезла она в окно — темень, хоть глаз выколи, и тишина.
«Показалось, — успокоила себя, задёргивая занавеску. — Лютик там, чужого не пропустит».
Никак душевные волнения на здоровом сне девицы не сказались — быстро заснула.
Снилось ей ночное капище и фигуры тёмные в длинных одеждах. Вместо свечки у алтаря костёр пылал, волхв высокий в небеса свои слова бубнил, а она тянула руку жениху в плаще. И как только пальцы их соединились, от прикосновения вдруг в разные стороны искры посыпались. Тут погас костёр, и волхв исчез.
— Кто ты? — крикнула Мирослава, так и не разглядев лицо.
Муж спиной повернулся и пошёл прочь, только в этот раз скрыться в тенях не успел. В руках у Миры невесть откуда очутился кривой посох хромого волхва.
— Врёшь! Не уйдёшь! — со злым задором пропела она и со всей мочи приложила беглеца по хребтине.
Муженёк взвыл — как-то странно, по-волчьи, но лика своего не выдал. Луна — поганка бледная — снова за тучу спряталась. От того воя звериного Мира замерла и покрылась ледяными мурашками. Обернулся муж да к ней шагнул. Зелёным огнём полыхнули глаза в темноте.
Зажмурилась она в ожидании удара или гневной ругани, но вместо этого почувствовала прикосновение. Огромная, горячая ладонь осторожно, почти невесомо, погладила её по щеке. Так легко, словно боясь боль причинить.
Мира оторопела. Сердце в груди удар пропустило, а потом пустилось вскачь. От горячего прикосновения по коже будто жар разлился. И в этот момент что-то громко брякнуло.
Подскочила она на кровати, тяжело дыша. В комнате было серо от предрассветных сумерек. Глянула на окно и похолодела: занавеска, которую она точно задёргивала перед сном, была откинута и колыхалась, как от сквозняка. Только ни снаружи, ни внутри дома воздух не шелохнулся.
Глава 8
Лопухи надёжно скрывали Лютобора от жарких солнечных лучей и чужих нечаянных взглядов. Положив морду на лапы, он чувствовал себя последним болваном. Под рёбрами поселилась тягучая тоска, а в голове раз за разом эхом звучало:
«Дядюшка Нечай…»
Оказывается, всё это время Лютобор лелеял ненависть к невинному человеку. По всему выходит, отец Мирославы — Всеволод — и мухи не обидел, а делишки тёмные под предводительством Гордея брат его проворачивал. Лицом как две капли воды похожий. Сердце зверя сжалось.
Не разобравшись толком, из желания насолить недругам, на брачный обряд пошёл. И теперь Мира — жена оборотня. Да не обычного, а про́клятого.
Только сейчас ему стал ясен замысел девицы и почему она конюха-выпивоху на женитьбу подговаривала.
Как содеянное исправить?
После трапезы с родичами она опять к нему пришла, и Лютобор понял, что, несмотря на напускную браваду, девица страдала от одиночества, без любви родительской, без защитников. После их смерти сама не озлобилась и по мере сил помогала кому могла.
Когда Мира сидела рядом, гладила его по уху и изливала душу, Лютобору как никогда хотелось вернуть способность управлять оборотом. И в этот момент быть человеком, чтобы в объятиях своих её спрятать. Хоть от родни жадной, хоть от чёрта лысого. Но мог только хвостом вилять да глаза на неё пучить.
Хоть Мира и была девицей не промах, с несгибаемым стержнем внутри, а против устоев общины всё равно б не сдюжила. Отсюда уйти? А куда? Бабе одной нигде без мужика не выжить. Узор брачный на руке — яркий, живой — клеймом на ней висел. С такой меткой не сбрехаешь, что вдова, у тех вязь бледная, померкшая.
В любом селении увидят — решат, что гулящая или от мужа законного в бега подалась. А за такое и камнями забить могут, не спросив, кто такая.
Мира всё рассказывала, а он вслушивался в её переливчатый голос. И кому ж такая достанется?
«Жена моя…»
Осознание ударило в голову словно хмель.