Страница 18 из 20
Глава 16. Ночь Ивана Купалы
Ночь Ивана Купалы опустилась на землю тяжёлым, бархатным покрывалом. Небо было усыпано звёздами, будто кто-то рассыпал по чёрному полотну осколки хрусталя. Воздух дрожал от напряжения — в эту ночь мир стоял на грани: огонь тянулся к воде, свет спорил с тьмой, а старые силы просыпались, стряхивая с себя вековой сон.
Я шла к “Лисьему чертогу” не одна. Рядом ступали лесные духи — Леший шагал тяжело, будто земля сама подставляла ему корни, чтобы он не оступился; Кикимора скользила тенью, то появляясь, то исчезая в высокой траве; за ними тянулись и другие — те, кого люди называли нечистью, а я звала союзниками. Они не говорили много, но в их молчании чувствовалась готовность стоять до конца.
А навстречу нам, из темноты, вырастали огни. Факелы. Сотни огней, двигавшихся, как живые, неровной, грозной волной. Толпа инквизиторов шла по лесу, ломая ветки, вытаптывая травы, неся с собой запах смолы, железа и холодной решимости. Впереди, чуть в стороне от строя, шёл Игнатий. Его факел горел ровно, не трепетал на ветру, будто пламя знало, кто его держит.
Когда они сошлись на поляне перед “Лисьим чертогом”, воздух загустел, как кисель, и каждый вдох давался с трудом.
— Остановитесь! — крикнула я, поднимая руки, и голос мой, усиленный ночной тишиной, прокатился над поляной, как раскат грома. — Здесь нет зла! Здесь только люди, которым некуда было идти!
Но крики в ответ были не словами, а рёвом толпы, опьяненной правом карать. Полетели первые камни, зазвенели мечи, и ночь взорвалась криками, лязгом и треском горящих веток. Я отбивалась, как могла: швыряла в нападавших комья земли, заставляя корни выползать из-под ног и опутывать сапоги, поднимала ветер, чтобы сбить пламя факелов, шептала слова, от которых у инквизиторов темнело в глазах. Но их было слишком много, и силы мои таяли, как лёд на солнце.
В самый критический момент, когда я уже чувствовала, как тьма подступает к глазам, а руки тяжелеют от усталости, я увидела, как Игнатий резко шагнул вперёд — закрывая меня собой от летящего копья. Он что-то крикнул своим, голос его, властный и знакомый, ударил по толпе, как хлыст:
— Стойте! Хватит!
Кто-то всё же метнул камень. Игнатий дёрнулся, схватился за плечо, и сквозь пальцы потекла тёмная кровь.
И в этот миг “Лисий чертог” ответил.
Стены его вспыхнули ослепительным светом. Земля под ногами дрогнула, и поляна, вместе со мной, Игнатием, лесными духами и несколькими ближайшими инквизиторами, провалилась сквозь реальность, как сквозь тонкий лёд.
Мир вокруг переменился. Исчезли крики, запах гари и тяжесть боя. Вместо этого — тишина, глубокая и звенящая, и свет, который не слепил, а согревал. Мы оказались внутри чертога, но не обычного, а того, что жил в ином слое мира: здесь брёвна светились изнутри, как янтарь, воздух был густ от силы, а тени танцевали, не скрывая, а оберегая.
Я упала на колени рядом с Игнатием, сорвала с себя платок и прижала к его ране. Кровь сочилась медленно, но он был бледен, и дыхание его становилось всё тише.
— Не смей умирать, — прошептала я, на финальном бое он выбрал меня и я не могла его потерять.
Он слабо улыбнулся, глядя на меня снизу вверх.
— Я… не собирался. Просто… немного устал.
Я положила его голову на свои колени, сорвала растущий рядом цветок, который в народной медицине сбивал жар и снимал воспаление, заставила его проглотить несколько листиков. Я оторвала кусок ткани и собралась перевязать рану, но в этом мире все работало иначе. Она сама затянулась, а я не удержалась, от радости, что ему ничего не угрожает у меня с глаз потекли слезы.
Он осторожно поймал мои слезинки большим пальцем и произнес тихо, будто слова были тяжёлыми и царапали горло:
— Мне сказали, что наш дом сожгла ведьма. Я видел чёрный дым над лесом, слышал крики, чувствовал, как пепел ложится на волосы. Я запомнил только одно: есть зло, и оно носит человеческое лицо. Я поклялся, что буду стоять между этим злом и теми, кто не может себя защитить.
Он повернул голову и посмотрел на меня.
— Я думал, что знаю, как выглядит зло. Думал, что оно прячется в шёпоте трав, в дыме над костром, в словах, которые не вписываются в устав инквизиции. Но когда я встретил тебя… когда увидел, как ты собираешь тех, кого выбросили, как учишь их снова верить, что они чего-то стоят… я понял, что всё это время искал не зло. Я искал оправдание своей боли.
— Ты не обязан был спасать меня.
— Обязан, — тихо сказал он. — Потому что в тот момент, когда я увидел, как они идут на тебя, я понял: если я позволю этому случиться, я стану тем, против кого клялся бороться. Не против ведьм. Против жестокости, которая не хочет слышать.
Он закрыл глаза, и на миг мне показалось, что он уснул. Но он снова заговорил, ещё тише:
— Я не сразу понял, что полюбил тебя. Сначала это было любопытство. Потом уважение. Потом страх за тебя. А потом… я просто не смог бы жить, если бы ты исчезла.
Я наклонилась к его лицу, убрала влажные пряди упавшие ему на глаза, прижалась к его губам, он ответил мне. Присел, посадил к себе на колени и долго и медленно целовал.
В том мире, где бушевала ночь Ивана Купалы, всё ещё кричали и горели факелы. Но здесь, в этом потаённом месте, была только тишина, тепло и два человека, которые наконец перестали прятать друг от друга свои сердца.
— Что теперь? — спросила я, тяжело дыша, не отводя взгляда.
Он посмотрел на меня долго, будто запоминая каждую черту, и наконец ответил:
— Теперь мы будем защищать это место. Вместе. Не как враги. Не как жертва и страж. А как те, кто знает, что здесь живёт не зло, а надежда.
Я снова примкнула к его губам, а после мы снова соединились, быстро, жадно, поглощая друг друга, соединяясь воедино, наслаждаясь каждым мгновением, который наверняка останется последним мгновением счастья в нашей жизни.