Страница 15 из 20
Глава 14. Русалочья неделя
Игнатий не пришел через два дня. Его не было долгое время и это настораживало сильнее всего. Затишье всегда было перед бурей. Была ли я к ней готова?
Русалочья неделя подкралась на мягких волнах. Дни стали длиннее, ночи — прозрачнее, а воздух пропитался запахом цветущей черёмухи и сырой земли. Говорили, что в эту пору русалки выходят из воды, садятся на ветви, расчёсывают волосы гребнями из рыбьих костей и поют так, что у путников стынет кровь. Я знала: в этих сказках было больше правды, чем хотели признавать священники и инквизиторы.
Я пришла к лесному озеру на рассвете. На берегу растелила льняное полотенце, положила на него хлеб, мёд и ленту из своей косы — дары хозяйкам воды. В такие дни граница между мирами становилась тоньше, и если не уважить русалок, они могли и дорогу запутать, и ребёнка из колыбели унести. Но если подойти с почтением — помогут: подскажут, где искать пропавшего, шепнут, где родник бьёт сквозь камень, уберегут от беды.
Я опустилась на колени у самой кромки, коснулась пальцами холодной воды и тихо заговорила:
— Хозяйки вод, хранительницы тишины, примите мой дар. Не ради силы прошу, не ради власти. Ради того, чтобы дом мой стоял крепко, а люди в нём спали спокойно. Пусть вода будет мне щитом, а не ловушкой.
Слова лились сами собой, старые, выученные от бабки, сплетавшиеся с дыханием ветра и плеском волн. Я закрыла глаза, чувствуя, как земля под коленями становится теплее, как вода тянет к себе, зовёт глубже. И в этот миг, когда я почти перестала слышать себя в шёпоте озера, меня кольнуло чувство чужого взгляда.
Я резко распахнула глаза и увидела их: трое в тёмных плащах, с крестами на груди и мечами у бёдер. Инквизиторы шли по берегу, не скрываясь, но и не торопясь, будто знали, что бежать ей некуда. Впереди, чуть в стороне от отряда, шёл Игнатий. Его лицо было непроницаемым, как гранитная плита, но в глазах читалось что-то, чего я не могла разобрать: упрёк? сожаление? решимость?
Я отшатнулась, забыв про ритуал, про дары, про всё, что шептала минуту назад. Вода вдруг показалась не союзницей, а предательницей и тут из тумана вынырнули они.
Русалки не были похожи на тех красавиц, какими их рисовали в книжках. Их волосы свисали мокрыми прядями, в них запутались водоросли и мелкие ракушки; кожа отливала синевой, а глаза были без зрачков — словно две тёмные дыры, в которых тонули звёзды. Они скользнули по воде бесшумно, как тени, и в тот миг, когда я хотела броситься прочь, одна из них схватила за лодыжку, другая — за запястье, третья обвила шею холодными, скользкими пальцами.
Вода сомкнулась над головой, глуша крики, стирая запахи, превращая мир в сплошную ледяную тьму. Русалки тянули меня вниз, в глубину, где свет не бывал, где даже рыбы плавали молча. Я била руками, пыталась вырваться, но их хватка была крепче железных цепей. Лёгкие горели, перед глазами вспыхивали красные круги
В последний миг, когда сознание уже готово было погаснуть, меня рванули вверх с такой силой, что хрустнули плечи. Воздух ворвался в грудь, обжигая, разрывая горло кашлем. Я вылетела из воды, как выброшенная волной коряга, и упала на берег, хрипя, глотая воздух, не понимая, где верх, а где низ.
Надо мной склонилось лицо Игнатия. Мокрое, бледное, с каплями воды на ресницах. Он тяжело дышал, будто сам только что вынырнул из бездны.
— Не шевелись, — прохрипел он, хотя сам дрожал всем телом. — Просто дыши.
Он не дал ни секунды на осмысление. Подхватил на руки, не обращая внимания на то, что я мокрая, тяжёлая, едва живая, и понёс прочь от озера, от русалок, от своих же людей, которые замерли на берегу, не решаясь подойти ближе.
В домике он уложил меня на лавку, накрыл всеми одеялами, какие нашлись, и начал растирать руки и ноги, пока кожа не порозовела, а дрожь не стала тише.
Потом он сел рядом, опустил голову и долго молчал. Только дыхание его постепенно выравнивалось.
— Зачем ты пошла туда одна? — наконец спросил он, не глядя на меня. — Ты знала, что русалки в эту неделю не терпят чужаков. А ты для них не совсем чужая, но и не своя. Для них ты — лазейка между мирами.
Я с трудом повернула голову, посмотрела на него. Голос ещё хрипел, но слова пробивались сквозь кашель:
— Я должна была их умилостивить. Если не сделать ритуал, они наводнят округу, утащат скот, испортят колодцы… Я не могла не пойти.
Он горько усмехнулся.
— Ты всегда выбираешь путь, где нужно шагнуть в пасть зверю, лишь бы спасти других.
Я хотела что-то ответить, но вместо слов из груди вырвался тихий всхлип. Страх, холод, близость смерти — всё разом навалилось, и я не смогла его удержать. Игнатий не стал отворачиваться. Он подвинулся ближе, обнял меня осторожно, будто я была из стекла, и позволил мне плакать. Я рыдала пока слёзы не иссякли.
А потом между нами что-то сдвинулось. Его руки перестали быть просто опорой. Он коснулся моего лица, стёр последние слёзы. После примкнул к губам вначале в едва уловимой поцелуе, я ответила ему.
Мы словно обезумели в этот миг. Его поцелуи опускались все ниже, мои пальцы стянули с его рубаху и брюки. Мы соединились и любили друг друга всю ночь, как последний раз. Словно любить сейчас друг друга было для нас воздухом. Будто бы он не был инквизитором, который искал меня.
Я стонала и выгибалась, кричала его имя, царапала его спину. Мне не хотелось чтобы это мгновение заканчивалось. Мне не хотелось уходить и останавливаться. Изможденные мы упали на теплую шкуру лежащую на полу, Игнатий сгреб меня под себя и накрыл одеялом, так я и уснула под стук его сердца.
Под утро я проснулась первой. Игнатий спал рядом, и во сне его лицо теряло привычную суровость, становилось почти мальчишеским. Я долго смотрела на него, пытаясь разгадать, что будет дальше. Он ведь всё ещё вёл отряд. Он всё ещё служил инквизиции. И он всё ещё знал, кто я такая.
Но сейчас, в этом тихом доме, среди запаха трав и тепла, это знание не казалось приговором. Оно казалось обещанием: что он видел меня, всю, без прикрас, и всё равно остался.
Я осторожно встала, накинула сухую рубаху, которую он нашёл для неё, и подошла к окну. За стеклом серел рассвет, и лес просыпался, стряхивая с ветвей капли росы. Где-то там, за деревьями, ждали мои люди. Ждал “Лисий чертог” и новая опасность.
Но сегодня я могла позволить себе ещё немного тишины. Ещё немного тепла. Ещё немного веры в то, что даже между долгом и сердцем иногда находится место для чего-то третьего — для того, что нельзя вписать ни в один устав, ни в одну книгу законов.