Страница 8 из 13
Василий перелистнул ещё несколько страниц. И вдруг увидел то, что заставило его сердце биться чаще. Приложение к делу — рисунок. Грубый, карандашный, с пометкой «следы на стекле, скопированные приставом Леонтьевым». И на рисунке — те же символы. Перевёрнутая звезда. Древо с тремя корнями. Молния в круге. Тройной узел.
Те же. Точь-в-точь.
— Можно мне это? — спросил он, указывая на рисунок.
— Что вы, что вы! — Клюкин испуганно замахал руками. — Архивное дело! Не положено. Но… — он замялся, бросил взгляд на дверь, убедился, что за ней никого нет, — снимите копию. Я отвернусь. А вы — на память.
Василий вынул из кармана карандаш и блокнот — тот самый, сафьяновый, с петёрбургским тиснением на обложке. Быстро, стараясь не шуршать, срисовал символы. Потом спросил:
— Модест Ипатьевич, а что было после смерти Дементьева? Имение перешло к Петру Алексеевичу? А потом — к кому?
— К сыну, Сергею Петровичу. А после его смерти — к внуку, Ивану Сергеевичу. А уж потом — к Сергею Ивановичу и… как его… к брату? Ах да, к Алексею Ивановичу. Отцу Максима. Но тот умер скоропостижно. И теперь — Елена Всеволодовна как вдова, и Сергей Иванович как брат покойного. Только Сергей Иванович живёт в Петербурге, а сюда наезжает редко.
— А линия Дементьева? У него были дети?
Клюкин замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к Василию. В глазах его было что-то — не испуг, но близко к тому.
— Откуда вы знаете? — спросил он шёпотом.
— Догадался, — ответил Василий. — Если Анастасия успела обвенчаться, то теоретически могла быть беременна. И ребёнок мог выжить. И у этого ребёнка — а значит, у потомков Дементьева — могли быть права на наследство. Права, которые кто-то хотел бы скрыть. Например, подделав завещание. Или — украв шкатулку.
Чиновник побледнел. Схватил папку, прижал к груди.
— Уходите, — сказал он. — Уходите сейчас. Я ничего не знаю. Ничего! И вы меня не спрашивали.
Василий вышел на крыльцо архива. Дождь начинался снова — мелкий, колючий, как булавки. Он поднял воротник пальто и зашагал к подводе, ожидавшей у ограды.
«Ребёнок, — думал он. — Ребёнок, которого не было в официальных бумагах. Ребёнок, который мог бы вырасти и вернуться в этот дом. Через сто лет. Или — его внуки».
В усадьбу он вернулся к вечеру. Дождь усилился, превратив просёлок в месиво из глины и конского навоза. Промокший до нитки, Василий вошёл в дом и сразу услышал крики — из гостиной.
Голос Максима, пьяного в стельку (от него несло за версту — сивухой, потом и ещё чем-то сладковатым, напоминавшим портвейн), гремел на весь коридор:
— Ты всегда скрывала! Кто мой отец? Почему я не похож на Хованских? Почему у меня нет ни одной их черты? Ни подбородка, ни носа, ничего! Я как выродок в этом доме!
— Прекрати! — Голос Елены Всеволодовны был тонок и дрожал, как натянутая струна. — Ты пьян! Иди в свою комнату, проспись, а утром мы поговорим.
— Мы поговорим сейчас! — Максим что-то опрокинул — видимо, стул. — Ты не дала мне денег на расчёт с Лизой! Она теперь пойдёт к судье, подаст на алименты! А если она расскажет про шкатулку? Ты подумала об этом?
Василий вошёл в гостиную. Картина была неприглядной: Максим, краснолицый, с растрёпанными волосами, стоял посреди комнаты, размахивая пустой бутылкой. Елена Всеволодовна, бледная как полотно, жалось к стене, закрывая лицо ладонями. На полу — осколки вазы, разлитый чай, кусок пирога, растоптанный каблуком.
— Ваше сиятельство, — Василий обратился к Максиму подчёркнуто официально, надеясь, что титул остудит его пыл, — я понимаю ваше волнение, но давайте разойдёмся по углам. Вы — в свою комнату, я — в кабинет. А утром, с ясной головой, продолжим разговор.
— Не лезьте! — Максим обернулся к нему. В его глазах плескалось что-то дикое, отчаянное — смесь стыда и ненависти. — Вы — наёмная ищейка! Мать платит вам — вы и лаете в её сторону! А на самом деле вы никто! Из грязи вылезли, в грязи и останетесь!
Василий промолчал. Он давно научился не реагировать на оскорбления. Но внутри что-то неприятно кольнуло — не потому, что слова Максима были обидны, а потому, что в них была доля правды. Из грязи. Из Коломны. Из полуподвала, где он ночевал в детстве рядом с пьяным отцом.
— Прекрати немедленно! — Елена Всеволодовна сделала шаг к сыну. — Ты не смеешь так говорить с человеком, который пытается нам помочь!
— Помочь? — Максим захохотал — жутко, истерично. — А может, он пришёл не помогать? Может, его нанял дядя Сергей, чтобы найти бумаги и доказать, что я — не наследник? Что я — никто! Подкидыш! Найдёныш!
И тут Елена Всеволодовна сделала то, чего Василий от неё не ожидал. Она размахнулась и ударила сына. Звонко. По щеке. С такой силой, что он пошатнулся.
— Вон из комнаты! — закричала она. — Вон, пока я не позвала людей!
Максим уставился на мать — ошарашенно, с обидой, которая была страшнее любой злости. Потом повернулся и пошёл к двери, шатаясь, цепляясь за косяки. В дверях он столкнулся с Ольгой. Та стояла на пороге, прямая, чёрная, как траурная свеча, и смотрела на молодого человека долгим, странным взглядом.
Василий заметил этот взгляд. И замер.
В нём не было ни почтительности, ни привычной служебной отстранённости. В нём было что-то иное — материнское, болезненное, полное одновременно и любви, и вины. Словно Ольга смотрела на собственного сына, которого не имела права называть своим.
— Ольга, — позвал Василий, когда Елена Всеволодовна выбежала за Максимом в коридор. — Останьтесь.
Она вошла, бесшумно закрыла за собой дверь.
— Вы давно в этом доме? — спросил он, указывая на кресло напротив.
— Двадцать пять лет, — ответила Ольга, не садясь. — Я здесь родилась. Моя мать служила ещё Петру Алексеевичу, а бабка моя была при Анастасии — нянькой.
— И вы знаете историю убийства?
— Знаю. — Её глаза потемнели, стали цвета мокрого асфальта. — Анастасию Петровну убили в саду, у окна кабинета. У неё в руках был ключ. Маленький, серебряный, с инициалами. Ключ от шкатулки. Той самой, что пропала теперь.
— От какой шкатулки? — Василий подавил желание вскочить. — Вы знаете эту шкатулку?
— Её сделали сто лет назад для Анастасии. Подарок жениха. В ней хранили письма и… доказательства. Чего — я не знаю. Но старые люди говорят, что в той шкатулке была правда. О ребёнке, о котором никто не говорил вслух. О ребёнке, который родился уже после её смерти. Его украли, спрятали, воспитали в тайне. И он вырос. И у него были дети.