Страница 2 из 13
— А вот и нет. — Хованский подошёл к столу, тяжело опёрся на резную спинку кресла. — Я имею право знать, что за человек будет копаться в нашем грязном белье.
Он наконец повернулся к Василию. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой над левой бровью, с тем особенным петербургским выражением, когда человек видел слишком много, чтобы удивляться. Спросил:
— Где ж таких, как вы, делают? В сыскной полиции, небось, отслужили? Или по объявлению?
Василий не торопился с ответом. Он давно усвоил: мужчины вроде Хованского — с бакенбардами и громким голосом — не выносят тишины. Она заставляет их говорить лишнее.
— Я начинал в Петербурге, — сказал он наконец, убирая книжку. — У пристава Шредера. Семь лет в сыскной. Потом ушёл в частную практику. Если вас интересует моя репутация — справьтесь у господина Суворина, я для него одно дельце вёл.
— Какое?
— Конфиденциальное, — мягко ответил Василий. — Как и это.
На самом деле история была проще и горше. Василий Всеволожский не по своей воле стал сыщиком. Отец его, мелкий почтовый чиновник из Коломны, спился, оставив вдову с тремя детьми. Василий, старший, пошёл в полицию из голода — там давали казённую квартиру и паёк. Он быстро оказался полезен: читать-писать умел, почерк имел каллиграфический, а главное — обладал той редкой способностью видеть детали, которые другие пропускали. Шредер, старый волк с Выборгской стороны, заметил это и стал брать с собой на выезды. А потом — убийство купца Елисеева, запутанное дело, где все улики вели на горничную, а Василий обнаружил след на дверной ручке, принадлежавший племяннику. Тот признался, но перед этим успел шепнуть в сыскном отделении: «Ты, Всеволожский, зря такой умный. Для таких, как ты, в Петербурге — дно канала».
Вскоре Шредера перевели, а Василию предложили «уйти по собственному». Он понял намёк и открыл контору на Литейном — сначала в полуподвале, потом, после громкого дела о подделке векселей, поднялся на второй этаж. К нему ходили купцы, адвокаты, иногда — испуганные жёны чиновников. Он брался за всё, кроме бракоразводных процессов: те напоминали о том, как его собственная жена, Надежда, ушла к инженеру путей сообщения, сказав на прощание: «Ты, Вася, любишь не меня, ты любишь чужие тайны».
Он и вправду любил. Тайны пахли по-разному: нафталином, страхом, чужими духами, иногда — просто пылью. Тайна усадьбы Хованских-Морозовых пахла гарью и старой обидой.
— Довольно, Сергей! — Елена Всеволодовна стукнула кулаком по столу. — Ты уже полгода живёшь здесь, пьёшь моё вино и ешь мой хлеб. Если шкатулка найдётся — получишь свою долю по завещанию. А нет — убирайся в свою Москву, там тебе самое место, среди купцов и проходимцев.
— Проходимцев? — Хованский расхохотался. — Это та, кто держит любовника в горничной, называет меня проходимцем?
— Не смей!
— А что? Думаешь, сыщик не узнает? — Он обернулся к Василию, глаза горели злым торжеством. — Знайте, господин Всеволожский: в этом доме все врут. Жена покойного — врунья. Племянница, что сидит в своей комнате и рисует виды кладбища, — тоже врёт. Даже дворецкий, который кланяется, а сам вас на кухне шапкой померял. Но больше всех врёт тот, кто шкатулку унёс. Потому что он — свой.
Василий молчал. В кармане его пальто лежала телеграмма, присланная Еленой Всеволодовной две недели назад. Он тогда ещё удивился: "Почему она выбрала меня? Сыщиков в Петербурге — дюжина". Теперь он начинал понимать. Ей нужен был не детектив. Ей нужен был свидетель. Или — дублёр. Кто-то, кто подтвердит её версию.
А может, наоборот — кто-то, кто найдёт правду, даже если она сожжёт всё имение дотла.
Василий подошёл к окну, посмотрел на тусклое пятно на стекле. Лес за окном смыкал ряды. Где-то там, в глубине, хрустнула ветка.
— Начнём с утра, — сказал он. — А пока — покажите мне комнаты всех, кто был в доме в ночь пропажи. И ту самую шкатулку — не саму, разумеется, но рисунок, если есть. Или описание.
— Рисунка нет, — ответила Елена Всеволодовна. — Зато есть тот, кто его может сделать. Моя племянница, Варвара. Она… странная девочка. Но рисует точно, как дагерротип.
— Где она?
— В синей гостиной. Только прошу вас… — Женщина запнулась, впервые за весь разговор. — Не пугайтесь. Она не всегда говорит то, что думает. Иногда — то, что видит.
Хованский сзади хмыкнул и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
Василий остался стоять у окна. На стекле — странное пятно ладони. В ушах — ссора, ещё не начавшаяся, но уже неизбежная. А впереди — девушка, которая рисует кладбища и говорит то, что видит.
В Петербурге, на Литейном, в его кабинете пахло кофе и воском для пола. Здесь пахло бедой.
Он пошёл в синюю гостиную, чувствуя спиной, как лес за окном делает ещё один шаг вперёд.
Глава 2. Странные символы
Кабинет оказался тесным, заставленным тяжёлой мебелью красного дерева — такие гарнитуры привозили из Петербурга в конце прошлого века, когда в усадьбах ещё не экономили на свечах и каминных поленьях. В воздухе пахло пылью, старым табаком (Хованский курил здесь, не спрашиваясь, Елена Всеволодовна уже махнула рукой) и ещё чем-то — сладковатым, нежилым, словно в комнате заперли букет гвоздик, а потом забыли вынести, и цветы сгнили в вазе, отравив воздух собственным тлением.
— Шкатулка стояла здесь, — Елена указала на пустое место на секретере, на потёртом сукне, где квадратным пятном темнел отпечаток дна. — На ночь я её запирала. С утра — нет. Ключ был при мне, в спальне, под подушкой. Я одна знала.
Она лгала. Василий понял это по тому, как быстро она говорила — слишком гладко, словно репетировала перед зеркалом. Опытный лжец всегда делает паузы, взвешивает слова. Неопытный — торопится, боится, что его перебьют, и потому сыплет подробностями, словно горохом.
— Вы одна? — переспросил он, опускаясь на корточки перед секретером. Пол был паркетный, штучный, с геометрическим рисунком «дворянский ромб». Замок секретера — врезной, английской работы, с секретной защёлкой. На нём не было ни царапин. На внутреннем ящике, куда, по словам хозяйки, она прятала ключ «иногда, когда кажется, что за мной следят», — тоже. Следов отмычки не осталось. Следов плоскогубцев — тоже. Значит, либо вор знал код защёлки (что маловероятно: такие замки ставили на заказ, и мастер был один, умер пять лет назад в Царском Селе от чахотки), либо ключ всё-таки украли, пока хозяйка спала, а потом вернули на место.
— Кто знал, где ключ? — повторил он, поднимаясь.