Корабль целительницы

Эмрис глянул на меня.

— На корабль? Или к нему?

Я посмотрела на женщину.

— Дом далеко?

— Через два квартала.

Я обернулась на корабль. Почувствовала его под ногами — живой, внимательный.

— Идём к нему. Если понадобится — принесём сюда.

От самого причала и до постоялого двора я шла рядом с ней и всё это время невольно наблюдала.

Она двигалась быстро, почти на грани бега, то и дело оборачиваясь, проверяя, не отстаём ли мы, и в её спешке было не раздражение, не суета, а отчаянная сосредоточенность человека, который боится опоздать к самому главному.

Словно в её доме догорал крошечный огонёк, и она спешила прикрыть его ладонями от ветра, пока он не погас окончательно.

По её сбивчивому рассказу становилось ясно, что она уже обошла всех, кого только могла найти. Знахарка приходила — разводила руками. Травник пробовал отвары — без толку. Кого-то с зачатками лекарской магии тоже звали, но и тот лишь качал головой, признавая, что сил не хватает.

В их городе, по её словам, больше никого и не было. А везти мужа в столицу — это дни пути, тряска, холодные ночи, неизвестность… И главное — страх, что он просто не доживёт до конца дороги.

Когда она это произнесла, голос у неё дрогнул, и слёзы снова потекли по щекам, тихо, без рыданий, будто сил даже на плач уже не осталось.

Я, не раздумывая, коснулась её плеча и слегка сжала его — жест простой, почти бытовой, но в такие моменты слова всё равно ничего не меняют. И странное дело, я ничего не почувствовала.

Ни холодка, ни тени, ни липкого следа чужого влияния, к которому уже успела привыкнуть после эльфов. Кайра была чиста. Уставшая, измученная, испуганная — да. Но внутри в ней не было той тьмы, что пряталась в прошлых пациентах.

Это почему-то обнадёживало. Значит, источник беды не здесь, не в ней. Значит, ещё есть шанс разобраться, помочь, вытащить человека из того, во что он провалился.

И всё же, пока мы шли, во мне росло другое чувство — тихое, профессиональное, почти холодное любопытство ведьмы-целительницы. Что же с её мужем такое, если ни травы, ни простая магия, ни забота жены не смогли его удержать? Что именно медленно гасит его изнутри?

Постоялый двор оказался совсем не таким, каким я его почему-то представляла по дороге.

Вместо ветхого, перекошенного строения с тёмными окнами перед нами стояло добротное двухэтажное здание на углу пересечения дорог — крепкое, ухоженное, с ровной крышей и свежими досками на крыльце. Вокруг было оживлённо: сновали люди, переговаривались, кто-то тащил тюки, кто-то спешил дальше по своим делам. Чуть поодаль, за аккуратным ограждением, тянулись крытые стойла, где путники могли без опаски оставить лошадей — всё выглядело устроенным с умом, без показной роскоши, но надёжно.

Внутри нас встретили чистота и тёплый, жилой уют. Ничего вычурного, никаких излишеств, но и следов бедности не чувствовалось: вымытый пол, крепкие столы, аккуратно расставленная утварь. Дом жил своей спокойной, налаженной жизнью, и на фоне тревожных слов хозяйки это спокойствие казалось почти обманчивым.

За стойкой нас встретила женщина с усталым, но приветливым лицом. Увидев хозяйку, она мягко, почти виновато ей улыбнулась, а вот на нас посмотрела внимательнее, с той осторожностью, что появляется у людей, уже успевших разочароваться в помощи. И я её понимала.

Кайра по дороге говорила, что у постели больного побывал уже не один «специалист». А тут ещё и мы явились — целой компанией, шумной, разношёрстной, явно не похожей на местных лекарей.

Даже Эиландиль, которая обычно держалась в стороне, сейчас не отходила от мужа ни на шаг и во все глаза рассматривала просторный зал с камином, тяжёлыми столами и широкими окнами. В её взгляде читалось напряжение — не любопытство, а настороженность того, кто и здесь не ждёт ничего простого.

— Это наше детище, — сказала хозяйка, обернувшись к нам, и в её голосе на мгновение прозвучала гордость, тихая, домашняя. — Мы тут живём и комнаты сдаём.

Она махнула рукой в сторону женщины за стойкой и паренька, выскочившего из боковой двери, явно работника, ещё совсем молодого, но уже с деловой серьёзностью на лице.

Я кивнула, не тратя слов, и попросила проводить нас к больному.

Дальше мы не задерживались. Коридор встретил нас тишиной и приглушённым светом. Шаги сами собой стали тише, разговоры стихли. В конце пути нас ждала массивная дверь — тяжёлая, основательная, словно граница между шумным, живым постоялым двором и тем, что происходило по ту сторону. После рассказа Кайры это уже не удивляло. У каждого дома есть сердце, и сейчас мы подходили именно к нему.

Внутри у меня всё невольно собралось в тугой узел ожидания. Сейчас станет ясно, с чем мы имеем дело.

Небольшая гостиная, через которую нас провели, осталась где-то на краю восприятия. Я отметила лишь очертания мебели, тёплый свет, ковёр у стены — и всё это тут же растворилось, потому что с порога жилых комнат внутри у меня щёлкнуло что-то привычное, рабочее.

Мир сузился. Звуки стали глуше, детали — чётче.

Даже Эмрис, шагавший рядом, непривычно молчал, не бросал ни замечаний, ни шуток, словно тоже чувствовал, что сейчас не время для слов, а важнее слушать, как дышит дом.

Когда мы вошли в спальню, я невольно остановилась. В воздухе стоял сладковато-гнилой запах, тяжёлый, липкий, как переспелый плод, забытый в тёплом углу. От него на мгновение потемнело в глазах, подступила тошнота, но я лишь глубже вдохнула и заставила лицо остаться спокойным. Ни к чему им видеть мою реакцию.

Отбросив лишние мысли, шагнула к кровати.

Мужчина лежал неподвижно, будто уже отдалился от собственного тела. Худой, осунувшийся, кожа серая, как зола, и в этом лице почти не осталось живого. Дыхание было ровным, но слишком глубоким, чужим, словно он дышал не воздухом комнаты, а чем-то иным, плотным, невидимым.

Протянув руку, коснулась его лба. Кожа тёплая, но это было не тепло болезни, не жар лихорадки. Другое.

Медленно провела ладонью над грудью, не касаясь, чувствуя то, что скрыто под плотью.

И тогда я это ощутила.

Чёрное.

Липкое.

Не снаружи. Глубже. Будто тень пустила корни, вросла в человека, оплела его изнутри.

Резко отдёрнула руку, словно обожглась.

Эмрис посмотрел на меня внимательно, без привычной насмешки.

— То же?

Я кивнула, не отрывая взгляда от больного.

— Как у эльфов. Только здесь плотнее.