Страница 49 из 72
Глава 17
Утро было туманным.
Воинство мое проснулось с первыми лучами солнца, если не раньше. Когда только-только посерело небо за плотным строем елей-богатырей, бойцы уже готовились к отправлению. Но, это касалось только авангарда. Я принял решение, не смотря на казавшиеся успешными переговоры с Сапегой, не торопиться. Мало ли что. Вдруг шляхта решила так нас остановить. Внушить что сдается и отходит, и ударить.
Нет, доверяй но проверяй. Основные массы конницы пойдут только с пехотой.
Авангард под командованием Трубецкого выдвигался вперед. Все же боярину я доверял, и решил выделить его как человека верного и достойного. Пускай со смоленских стен первыми видят его стяги.
Он как раз подъехал, когда мы с телохранителями готовились к завтраку.
— Доброго утра, господарь московский, Игорь Васильевич. — Улыбка играла на лице князя. Слетел с седла, словно и не было за плечами приличного количества лет. Поклонился.
— Здравствуй, князь Дмитрий Тимофеевич. — Я ответил ему довольной улыбкой.
— Видано ли. Веду войска под Смоленск. А ляхи… — Он мотнул головой. — А ляхи без боя отходят.
— Ты им верь больше. — Нахмурил брови и заговорил серьезно. — Тебя посылаю, как человека опытного. Черт знает, что они там задумали.
— Честь для меня. — Склонил он голову. — Что смоляне, Шеин, моих увидят первыми. Столько пережили мы все за последние годы. Столько наворотили, а ты… — Он поклонился неожиданно мне в пояс. — Ты… Я вчера сидел, слушал как ты с Сапегой говоришь. И даже поверить не мог. Шляхта у нас мира просит, а не мы у нее. Ты ей условия выдвигаешь, и этот магнат канцлер, считай чуть ли не первый человек в Великой Литве… Ну один из тройки первых, так точно тебе ответить — то не может ничего.
Смотрел на него пристально, думал лесть это или истина. И казалось мне по косвенным признакам, что от всей души говорит со мной князь. По-настоящему счастлив он, что так все повернулось.
— Пока еще не закончилось ничего, князь.
— Думаешь ударят ляхи? — Он насторожился.
— Сапега думаю нет. Этот человек понял свою выгоду. Осознал, что он может получить от этого мира. И мы здесь с ним сошлись. Но. Как у нас бояре, так у них магнаты. Только… — Тут я улыбнулся, смотря ему в глаза. — Только хуже. У нас все же порядка больше и вертикаль власти ровнее.
— Слово — то какое мудреное. Вертикаль власти. — Хмыкнул князь. — Но, все так. Я вот, ты прости господарь, все думаю. А что после. Как потом — то. — Он понизил голос. — Опасения гложут меня. Когда есть враг, все объединяются. А когда врага нет… Как бы опять бояре головы не подняли и не начали тащить каждый на себя.
— То на Соборе решим, на Земском. — Я смотрел на него пристально.
Видел, что по-настоящему ратует этот человек за Отчизну и за меня, как некое в его глазах олицетворение стабильности и… И пожалуй, даже олицетворение некоего чуда. Когда Русь в самый темный момент истории породила того, кто смог на своих плечах вытащить все и собрать. В знакомой мне истории это тоже было чудом. Первое ополчение с его противоречиями не справилось, хотя силу огромную имело. Развалилось, распалось. Мощью всей навалиться могло, но не хватило крепкой воли.
А второе, вроде и числом меньше было, и собиралось поспешно, но Минин и Пожарский смогли. Неким проведением господним, каким-то образом дали понимание многим русским людям, что если не сделается так, как должно,то и земли русской не будет. Смогли, свершили, вышли ко все тому же Земскому Собору. Царями не назвались, а выборы учинили и всей землей младшего Романова посадили.
Сейчас получается иначе.
В известной мне истории кандидатура Михаила Федоровича устроила почти всех. Устала Русь от Смуты, от борьбы и от потерь. Каждый понимал — довольно. Будет ли сейчас так? Или опять рода боярские поднимутся. Я-то им укорот очень жесткий дать хочу. Только… Кому подниматься? Все в войске.
Вывел я сам себя из этих размышлений, выдал князю:
— На Земском Соборе говорить буду.
— Боюсь я… Боюсь господарь, что опять… — Он глаза опустил.
Как-то резко похолодало вокруг. Словно и от костра тепло идти перестало и от солнца, лучами греющего землю тоже. Будто туманом, дымкой заплело окрест.
— Чего боишься, князь? — Проговорил я сухо.
— Боюсь, что как только все решишь ты, заговор вновь случится. Или прямо на Земском Соборе отдавят тебя. — Он перекрестился, глаза вскинул. — Скопин тоже добился много. Героем был. Тоже молодой. — Тяжело ему эти слова давались. — И… И где Скопин?
Повисла гнетущая тишина.
— Понимаю. Подозреваешь кого?
— Всех. И себя. — Он в землю смотрел.
— Это как? — Я был удивлен.
— Да мысли крамольные. Ты прости, господарь. Я все смотрю на всех, в эти лица боярские, полковничьи, сотенные. Те что знакомы, кажутся все менее радушными. А что не знакомы были, что ты с юга привел, так это… — Он вздохнул. — Как примут бояре казаков твоих? Я… Я верный тебе человек. — Он вновь перекрестился, хотя взгляда не поднимал. — Но даже я смотрю на людей этих и не пойму. Мои предки, князья. Их, неведомо кто. А за одним столом сидим. И вроде… Вроде бы вместе одно дело делаем. Но… Но не спокойно на душе. Гонор… Смирения нет. Душа не на месте. Все понимаю почему так, но… Молюсь я и ищу в молитве ответов.
— И что, есть они в ней? — Спросил я холодно.
Понимал, что не все просто в воинстве моем. Пока есть сильный враг. Пока нужен я, как человек готовый бить ляха, как символ, собирающий вокруг себя людей, будет поддержка. А дальше. Дальше сложнее. Именно дворяне да казаки — моя опора. Бояре. Вон даже сам Трубецкой об этом говорит. Бояре люди сложные, гонористые. Рода их знатные, и все они к этому привыкли. Когда война, сражаться плечом к плечу с казаком с Дона, ждать от него помощи и самому прикрывать, оно возможно. Когда за одно сражаетесь. А когда война заканчивается, то что? Где казак, а где боярин? У одного хата, клок земли, жена и дети. У второго тысяча душ, земли до горизонта и людей под началом с сотню, таких как сам казак.
Сложно. Но нужно это все организовать. Ну и не помереть, что важно.
— Есть. — После долгой паузы ответил Трубецкой. — В монастырь я думаю идти. Как закончится все. Слишком много боли, крови. Старею я, устал. Лагерь Тушинский подкосил сильно. Вроде не так уж и стар я, как Прокопий Петрович. Тому то за шестьдесят было, а мне только к пятидесяти. Вроде еще пожить можно, но…