Страница 46 из 72
Глава 16
Переговоры затягивались. Солнце уже вышло в зенит. Я планировал переправляться конницей сегодня. Пехота должна была подойти ближе к вечеру и разбить лагерь, по возможности, на противоположной стороне Днепра.
А мы собирались нависать над осаждающими Смоленск силами, давить морально, мощью. Показать что завтра к обеду конницей уже можем нанести удар, и постараться деблокировать город.
Этакая мягкая сила. Уходите или вам конец.
— Ну так что, Лев Иванович, канцлер Великого Княжества Литовского? Ксению Годунову отчего выкупить не предлагаешь?
Он кашлянул. По его лицу я видел, что до этой персоны ему совершенно не было дела. Он благополучно забыл про нее. Вроде бы казалось важная карта в переговорном процессе. Но, Сапега видимо так сильно погряз в построении своей логики бытия, что напрочь позабыл и о Куракине, что сидел у них в войске, и о Годуновой. А ведь мог использовать.
— Игорь Васильевич. Господарь московский… — Протянул Сапега. — Ушел он. Ушел… Я думаю… На север. А куда же еще.
Это плохо. Не такого я ждал от опытного политика и дипломата. Но недаром говорят, что лично управлять можно не больше чем десятком человек. Дальше уже начинаются сбои. И когда пытаешься контролировать все сам, второстепенные задачи не решаются. Для Льва Годунова была человеком может и важным, но в той ситуации, в которой он оказался, незначительным.
Ну да и ладно.
— Понимаю. — Я склонил голову. — Не до людей русских, когда в своем лагере такое творится. Короля предали рыцари и похитили мы. Казаки взбунтовались. Войско тоже, понимаю, не спокойно. — Улыбнулся вполне по-доброму. — Понимаю. Но, Лев Иванович. Давай мы с тобой решим все, как люди русские. Хоть и веры мы не единой, но все же родственники.
Он нахмурился, не очень понимая о какой родне я говорю.
— Ты русский и я русский. Нам и судьбы наши решать, а не полякам каким-то с запада. Верно?
— Толково сказано, господарь московский.
— Получается, ты из-под Смоленска войска уводишь? Так?
— Да.
— Что взамен?
— Взамен? — Он собрался с силами, улыбнулся как мог деликатно. — Взамен прошу не чинить вреда земле Великого Княжества Литовского и… Короля Речи Посполитой не торопиться выдавать. А еще… Хотелось бы как-то наладить нам связь. Переговоры или торговля или…
— Да, я об этом с Дорогостайским говорил. Может оставишь при нас человек десять-пятнадцать толковых, быстрых вестовых? А я при тебе столько же? Для срочной связи и доброй переписки.
Он кивнул.
— Ты пойми, Игорь Васильевич. Мне твой Смоленск же не нужен. — Сапега плечами пожал. — Славный город. Вот и польстился Сигизмунд на него. А раз его нет. То зачем нам кровь лить? Верно?
— Верно. — Решил не спорить с этим тезисом.
— Что по всем вашим людям литовским и польским на моей земле?
Сапега вздохнул, развел руками.
— Хорошо бы… Хорошо бы, чтобы все они к нам вернулись, но понимаю… Это не просто. Тот же Лисовский. — Лицо его исказилось. Понимал Сапега, что в грядущей его войне за власть в Речи Посполитой такие люди, как этот упырь, опасны.
— А можешь ты волею своей, и думаю, символами маршалка вашего Дорогостайского какое-то письмо… Манифест! — Я искренне надеялся, что слово это уже достаточно известно в восточной Европе. — Бумагу сделать, призывающую всех шляхтичей, славных рыцарей, с моей земли вернуться по домам и заняться решением ваших дел?
Сапега задумался, размышлял.
Причем я на все сто процентов был уверен, что размышляет он на тему того, а что это ему принесет? Не даст ли новых проблем и не добавит ли смуты в сплоченные вокруг него ряды шляхты Великого Княжества Литовского.
— Хорошо. — Выдал он спустя некоторую паузу. — Сделаю. А кто воле этой не подчинится, то тут уж…– Улыбнулся как-то криво.
— С ними мы разберемся. Как сможем. — Кивнул в ответ.
— Так же. Чтобы не только на словах, но еще и на бумаге закрепить пока наши соглашения… — Продолжил Сапега. — Предлагаю от твоего лица, господарь московский, и от меня, как канцлера Великого Княжества Литовского, и маршалка Дорогостайского, подписать бумагу о мире и о незыблемости прошлых границ.
— Хорошо.
В душе я ликовал. Задача по укреплению западных границ была почти достигнута. Но показывать это своему противнику, а Сапега оставался им, хотя и говорили мы как добрые приятели. Никакой дружбы тут быть не может. При первом удобном случае, и если мы слабину покажем, вся эта шляхта опять может обрушиться на наши границы. Только теперь, моими усилиями, они будут заняты во взаимной грызне, доказывая друг другу кто на сейме выше стоит.
— Еще… — Сапега льстиво улыбнулся. — Думаю нам нужна некоторая мелочь…
О, сейчас рубанет самое важное.
— Мы много говорили, много обсуждали, но… Ты господарь, а я канцлер. Власть наша велика, но… Но не безгранична. Я предлагаю составить бумагу, в которой я, да все мы. Все Великое Княжество Литовское признает тебя, как претендента на царский трон московского государства. — Он продолжил быстро, видимо думая, что я могу возроптать. — Понимаю что у вас, как и у нас, есть некий процесс выбора государя, короля или царя. Но признание канцлером и шляхтой нашей будет не лишнее, а взамен… Сущую мелочь. — Он вновь любезно улыбнулся. — Признание меня гетманом Великого Княжества Литовского и наместником княжества. Временным, пока сейм не соберется и на нем мы не выберем людей достойных для работы с поляками.
Последние слова были сказаны так, что в них читалось, достойные это те, на кого укажу я сам.
В целом такая бумага была выгодна и мне и ему, поэтому почему нет.
— Давай сделаем так, Лев Иванович. Думаю мы еще можем составить в дополнение к ней некие пункты по взаимодействию с казаками. Ты не претендуешь на Смоленск и Северские земли. А я помогаю в обеспечении безопасности на наших южных границах. Ну и после того, как я решу проблемы на севере, мы сможем провести переговоры еще и с представителями шведов, и прийти к единому общевыгодному миру.
— Воистину. — В глазах его я видел, что он хочет высказать еще требований и пытается к этому подвести. — И… В знак мира и согласия я бы предложил… Как знак доброй воли… Мы бы хотели… Война, это деньги…
Я вскинул бровь.
— Лев Иванович, ты хочешь чтобы мы купили у тебя Смоленск? Или Северщину? Или? — Голос мой резко стал холоден.