Страница 37 из 72
Глава 13
Казаки смотрели исподлобья.
Видно было, что страха и злобы звериной было в них много. Очень много. Потерялись они в жизни этой. Выбраться хотели из той пропасти, куда летели, выжить, уйти. Или… Нового псаря над собой увидеть желали, чтобы кормил с руки, а они бы творили привычное им. То, что на подкорку запало.
Сложно будет с такими. Они вроде бы и люди близкие нам, но уж больно жизнь их помотала.
Смотрел на них и понимал что это представители армии не воинов, но разбойников, татей и головорезов. Даже те, кто не хотел такими становиться, под давлением массы сломался. И кто такими управлять — то сможет? Сущий дьявол.
Ну поглядим.
— Что молчите — то? Раз пришли, говорите! — Я повысил голос.
Сидел, смотрел на них пристально, а они замерли, смотрели на меня и на тех, кто за спиной моей замер. Чувствовалось, что особенно Пантелею эти люди ох как не любы. Да и Богдан с Абдуллой не испытывают к ним никаких положительных эмоций. Это же на подсознании ощущается. Свой — чужой. А мои люди моими чаяниями вбили себе в голову за что сражаются. А уж телохранители так точно понимали и знали. Стоят они за меня, за землю русскую, за веру православную, за людей, за народ, за столицу, за мир и много чего еще «за». А вот эти что пришли, они… они против многого из перечисленного.
И чего общего у нас?
Напряжение росло. Внезапно один из пришедших шагнул вперед, поклонился в пояс.
— Ты прости нас, воевода моска… московский. Не признали мы тебя. Больно молодо выглядишь. Думали… Мыслили, шо ты в возрасте преклонном раз так мудро воюешь. А видим теперь, что богом отмечен, мудростию его. — Распрямился, перекрестился. — Ты прости нас. Мы… Мы казаки запорожского воинства. Мы словам умным не обучены. Мы по-простому говорити умеючи.
Речь его была вполне русской. Кое-какие словечки выдавали конечно черкасский говор, но не настолько, чтобы кардинально изменить смысл. Все же, блуждая по городам и весям, общаясь с разным населением, приходилось им адаптироваться и впитывать великорусскую речь. Да и справедливости ради, не так чтобы сильно она видимо отличалась. Это на западе за Карпатами, да и за Днепром и в Польше — там да, другое.
— Зла не держу за такое. С простыми людьми по-простому говорить привык. — Изучал их, смотрел пристально, прикидывал как мне их использовать.
— Мы от гетмана войска запорожского. Каленик Андриевич тебе челом бьет. Говорит, что ляхи предали нас. Говорит, что за ляха стоять не желает больше. К тебе прибиться желаем. Всей сечью.
Врал и не краснел. Я, смотря на него понимал, что речь идет о каком-то крупном отряде. Но уж точно не о всей сечи. Но, раз говорят так, это мне и на руку.
— Всей сечью значит. — Протянул медленно. — И сколько же сечь под Смоленск людей послала? Ляхам служить?
— Так то… — Замялся говорящий — Так то же не сечь послала. Казаки сами пришли. Курени же они как… Коли где что, так и поднимаются.
Вперед выступил второй, в темно-синем расшитом кафтане. Самый молодой из всех. И по глазам видно, что горячий и не такой уж дикий, как прочие. Было в нем что-то еще человеческое. Оставалось.
— Воевода московский, господарь. Не ввергни нас в смертушку. Не покинь, заступник веры православной. — Он поклонился в пояс. — Батька мой говорит мудро, он старый казак, а я по — простому скажу. Мало нас. Ляхи нас побили и ушли мы. Откололися от их войска. Не любо нам с ляхами боле. К тебе хотим придти. А числом нас тыщи три будет. Может боле. Казачки — то разбежались. А как… Как отошли от лагеря, сейчас соберутся силою. Гетмана мы выбрали. — Он уставился на меня, грудь выпятил. А рядом видимо отец стоял, зубы оскалил, поглядывал на чадо свое недовольно. Видно было, что похожи они. Отец и сын. Лет двадцать где-то разницы.
— И кто у вас главный?
— Гетман войска запорожского Каленик Андриевич. — Отчеканил старший.
В коридоре послышались шаги, охрана пропустила Заруцкого и Трубецкого. Друг на друга они смотрели совершенно не по-доброму, но когда увидели этих пятерых, то сразу взаимная нелюбовь у них закончилась.
— Здравствуй, брат казак… — Процедил сквозь зубы старший. Тот, что первым заговорил со мной. — Здравствуй, Иван Мартынович.
Сын его отступил на шаг. Все остальные тоже чуть попятились.
— И тебе здравствуй, Семен Кошка. Давно не виделись. — Судя по лицу Заруцкого, он с удовольствием не видел бы этих людей еще какое-то время. А может быть и всю свою жизнь.
Трубецкой тем временем обогнул замерших у входа казаков, прошел ко мне, поклонился.
— Здравствуй господарь, по зову твоему прибыл
— Садись. Вот гонцы, послы от… — Я усмехнулся. — Пока даже не очень пойму от кого.
— Что-то… — Князь глянул на пришедших презрительно, понизил голос. — Что-то они больше на татей похожи. Ты, господарь, прости мне слова мои. Я в лагере — то Тушинском всякого повидал. Но эти прямо… — Он кашлянул. — Люд не добрый.
— Вижу, князь, вижу. Но послы. Поговорим. — Показал ему за стол по правую руку от себя. Перевел взгляд на Заруцкого. — Иван Мартынович, ты проходи. Раз знакомцы твои, то и слово твое важно. Садись.
Мой полковник, недобро зыркнув напоследок на этих гостей, быстро прошел к столу. Поклонился.
— Это казаки, запорожцы, господарь. — Проговорил холодно. Чувствовалась могучая неприязнь к этим персонажам в его голосе. — Знакомцы мои. Я когда из-под Смоленска уходил, много… — Лицо его исказила совершенно дикая гримаса. — Много добрых слов от них услышал. Казаки… Толковые. Воевать умеют, но… — Глаза его блеснули. — Еще и грабить, жечь, бить холопов мастаки.
Я понимал к чему он клонит. Знал Иван Мартынович что не люблю я тех, кто людей русских грабит и бьет. Будь то мои воины или простые крестьяне. Если русского человека побил, закон нарушил, ограбил или чего еще нехорошего сотворил, в глазах моих ты враг. Но с иной стороны казаки самого Заруцкого, да и он сам, много такого же делали. Война. Все мы не святые здесь собрались. У всех за плечами кровь и боль.