Страница 75 из 77
— Вы действовали по приказу урядника Гордеева, поэтому главная вина не на вас. — Он задержал взгляд на мне. — Громов, как прошел смотр?
Я достал из ранца ведомость и положил на стол.
— По итогам смотра всю нашу пятерку включили в сводную команду Козловского округа. Осенью предстоит смотр в Хабаровке. До того велено продолжать подготовку.
Овсянников пробежал глазами по ведомости и передал ее Кравцову. Степан Анисимович внимательно просмотрел на бумагу.
— Стало быть, не зря по канавам ползали.
— Не зря, — согласился Овсянников.
— Но не вздумайте решить, будто окружной смотр и одна стычка сделали из вас боеспособную команду. Учебу продолжить со всем тщанием.
— Есть, господин атаман, — ответил Прохор. — Все понимаем.
— Хорошо, если понимаете. Оружие привести в порядок. Завтра после полудня, как отдохнете, отправитесь на сторожевой пост за солью и крупой.
На этом разговор закончился. Овсянников оставил Белозерова в кабинете, остальных распустил. После такого дня мне хотелось одного: умыться и лечь спать.
До Успения жизнь шла своим чередом, если так вообще можно назвать жизнь на границе. Жители Лончаково привыкли всегда ждать опасности, а может, просто разучились жить иначе.
О киле пока пришлось забыть. Овсянников запретил снимать людей с пикетов и разъездов ради забавы и написал окружному атаману. Эпов его поддержал.
— Ничего, — сказал Прохор. — Кила от нас не убежит. Разберемся с этими лесными духами, тогда и козловским бока намнем.
На третий день после возвращения со смотра я впервые после ранения вышел на занятие вместе со всеми. Юдинцев разрешил понемногу нагружать руку, и задачи мне давали соответствующие.
Приходил и Овсянников. По его настоянию в подготовку добавили ночные занятия: пароли и отзывы, передвижение в темноте и кое-что еще.
Дважды нас поднимали по внезапной тревоге, и мы занимали заранее назначенные места у Гнилого Лога.
От дел в правлении меня освободили лишь частично. По-прежнему приходилось переписывать приказы, сводить донесения разъездов и вести ведомость патронов учебной команды. Парамон уже оправился, но Овсянников отчего-то продолжал держать меня при себе.
В редкие свободные часы я убегал на свой пай. Очертания будущего двора уже обозначились, сруб куреня поднялся почти до окон. Работали артелью, по очереди: сегодня у меня, завтра у Остапенко, послезавтра у Моренченко. Часть задатка мастерам уже выплатили, благо деньги имелись.
Я обходил стены, прикидывал, где сложить печь и какие сделать окна. От будущего крыльца до кравцовского заплота было рукой подать. И я снова вспомнил наш разговор с крестным, в голове опять ожил замысел хода между куренями.
— Ты сперва крышу над головой получи, а уж потом думай дальше, — наставлял Степан Анисимович, когда я снова сунулся к нему с этой задумкой. — У тебя вон что на носу, а ты землю рыть собрался.
О сватовстве дома говорили каждый вечер, словно вокруг больше ничего и не происходило.
Акулина Никитична распределяла обязанности, подойдя к делу со всей серьезностью. Пелагея собиралась печь каравай, гладила ручники, откладывала подарки. Один крестный казался невозмутимым, хотя я заметил, как он каждый вечер проверяет бутыль, предназначенную для рукобития.
Дружки тоже готовились. Прохор, Меренский, Олег, Илька и Моренченко почти каждый вечер собирались у нас во дворе и учили кубанские припевки.
Однажды вечером Илька подозвал меня и протянул десять рублей.
— Ты чего это, брат? — спросил я.
— Пять за помощь в продаже пушнины, так по правде будет. Еще пять от меня на подарок Саше.
— Много, Илька. — Сумма и впрямь выходила серьезная.
— Моя пушнина, моя цена, — отрезал Илька. — Бери, анда.
Отговориться не вышло. На эти деньги я купил у приезжего торговца серьги с маленькими голубыми камнями.
Накануне Успения Овсянников вызвал меня в правление.
— Завтра, говорят, свататься собрался? — спросил он, не отрываясь от рапорта.
— Да, собираюсь, Глеб Маркелович.
— Добре, добре. — Он поставил подпись и отложил перо.
— На Успение и следующий день свободен, можешь в правлении не появляться. Занимайся своими делами. Но товарищам передай, чтобы все прошло чинно: никакой стрельбы и рукомашества.
— Понял, господин атаман.
— Тогда ступай с Богом, жених. — Овсянников улыбнулся шире.
Утро пятнадцатого августа выдалось ясным и прохладным. Над Уссури лежала легкая дымка, таявшая под лучами восходящего солнца.
Проснулся я задолго до рассвета. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как в горнице хлопочут женщины.
Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул Олег.
— Не спишь?
— Какой уж тут сон, братец?
— Вставай тогда. Бабушка велела тебя в баню сгонять, а потом одевать станут.
— Я и сам оденусь, не калечный чай.
— Это ты ей скажи, — ухмыльнулся Олег.
Баню истопили еще затемно, и к утру она уже почти остыла. Я обмылся, причесал волосы и вернулся в курень, где ждала праздничная справа. Сапоги я начистил до блеска еще с вечера.
— Не вертись, — ворчала Акулина Никитична, проверяя каждый крючок на чекмене и поправляя ворот. — Жених ты или где? Должен выглядеть справно, а не как прости Господи кто.
— Матушка, оставьте вы его уже в покое, — пришел на помощь Степан Анисимович. — Продохнуть Андрюхе дайте.
Крестный уже облачился в парадную справу. Пелагея Александровна надела праздничную парочку и темный шелковый платок. Акулина Никитична тоже принарядилась.
На столе лежали подарки.
Отдельные свертки приготовили для бабы Серафимы, Анны Григорьевны и Юдинцева.
Для Саши Пелагея Александровна сложила в ларец тонкую шаль, ленты, гребень и серебряный образок Богородицы. Рядом лежали мои серьги с маленькими голубыми камнями.
— Думаете, достаточно, бабушка? — спросил я, оглядывая приготовленное.
— Невесту один раз сватают. Все тут по уму, Андрюша, — успокоила меня Акулина Никитична.
Каравай лежал на красивом вышитом рушнике. Ждала своего часа и бутыль для рукобития.
После праздничной молитвы станичники разошлись по домам. Большого гулянья в этот день не устраивали. Мы наскоро пообедали в семейном кругу, но мне кусок в горло не лез.
— Поешь, Андрюша. — Акулина Никитична придвинула ко мне миску. — На пустой живот свататься нельзя, примета дурная. Потом всю жизнь из пустой чашки хлебать станете.