Страница 6 из 77
— Дело опасное, братцы. Течение Уссури здесь быстрое, непредсказуемое. На веслах ходить доводилось?
— По Уссури нет, — ответил Моренченко. — Зато по Лабе и Белой в весенний паводок хаживали. Там вода с гор так несется, что валуны ворочает. Уссури рядом не стояла. Веревка крепкая найдется?
— Добре. Сейчас найдем!
На берег притащили толстую пеньковую веревку. Саня Моренченко скинул пояс с кинжалом, черкеску, сапоги, шаровары. Оставшись в одном исподнем, он перехватил один конец и обвязал вокруг торса, второй бросил товарищам, которые уже сталкивали лодку на воду.
Моренченко сел на носу. Двое кубанцев взялись за весла, ещё двое устроились ближе к корме и держали свободный конец веревки.
Стремнина подхватила плоскодонку и понесла вниз, к торчащему остову. Когда лодка поравнялась с катером, течение стало тащить ее мимо. Гребцы развернулись носом против воды и налегли на весла.
Наконец лодка ткнулась в обгоревшую обшивку. Один кубанец ухватился за выступ, удерживая ее, а Моренченко прыгнул на скользкую палубу.
Катер скрипнул. Рубка уже наполовину ушла под воду. Окна выбиты. Моренченко, осторожно ступая по битому стеклу, добрался до перекошенной двери. Дернул. Не поддалась. Тогда ударил плечом, высадил створку и исчез внутри.
Прошла минута. Течение било в остов пенными бурунами.
Раздался металлический скрежет. Катер сорвался с отмели, накренился и стал сползать на глубину.
— Держи его! — заорал крестный с берега.
Плоскодонку качнуло. Веревка, уходившая из лодки в рубку, натянулась струной. Катер уходил под воду, утягивая за собой Саню Моренченко.
Кубанец, державший веревку, уперся ногами в борта лодки. Гребцы налегли на весла, выгребая против течения. Остов погрузился почти целиком. Над водой осталась одна обломанная мачта.
Моренченко не появлялся.
— Тащи! Тащи, мать вашу! — крикнул дядька.
Казаки рванули веревку на себя. Раз. Другой. Что-то скрипнуло, и на поверхность вынырнул Моренченко, отплевываясь и хватая воздух.
Кубанцы подтянули его к плоскодонке и перекинули через борт. Лодка накренилась, черпнула воды, но устояла. Гребцы развернулись к берегу.
Когда лодка ткнулась в гальку, мы с дядькой уже были рядом. Моренченко ещё не продышался. Руки и ноги у него были иссечены стеклом. Он опустился на песок, откашлялся, потом сунул руку за пазуху и вытащил кожаную папку, перетянутую ремешком.
— Держите, ваше благородие, — выдохнул кубанец, протягивая папку дядьке. — Еле успел.
Дядька взял папку, расстегнул ремешок. Вода внутрь почти не попала. Плотная кожа спасла. Листы с печатями отсырели по краям, но записи читались.
— Молодец, казак. Благодарю за службу, — сказал дядька.
Он повернулся к крестному.
— Степан! Всех, кто был на берегу, кто сошел с катера или хотел на него взойти, немедленно собрать в одном месте. Никого не выпускать из станицы. Виновник взрыва ещё здесь.
Мы направились в холодную, куда отволокли первого подозреваемого. Аркадий Игнатьевич на ходу развернул папку.
— Встать, — скомандовал он.
Задержанный вскочил. Видно было, что перепуган до смерти.
Дядька сверился со списком.
— Евстафьев Кузьма Силантьевич. Так?
— Так точно, ваше благородие. Мастеровой я.
— Где был во время взрыва?
Мужик затрясся сильнее, прижимая руки к груди.
— Ей-богу, не виноват! На пароход садиться должен был, да живот прихватило. Решил перед отплытием до ветру сходить. Обратно бежал, спешил, думал, уйдут без меня. И тут как грохнет! Я с перепугу в землю лёг, аккурат в пыль лицом. Потом вскочил и гляжу, беда. Раненых носить помогал.
Степан Анисимович шагнул вперед.
— Руки покажи.
Евстафьев протянул грязные ладони. Крестный взял его за запястья, наклонился, принюхался к пальцам и рукавам чуйки.
— Нет, — бросил он дядьке. — Ничем таким не тянет.
Аркадий Игнатьевич смерил мастерового тяжелым взглядом и махнул казакам.
— Ладно. Отпускайте. Пусть идет на площадь, но из станицы ни ногой. Сейчас будем сверять всех, кто тут есть.
Мы направились в амбар.
Дядька встал посреди прохода с судовой ролью и начал перекличку. Сначала записал раненых станичников, сверяясь со Степаном Анисимовичем и мной. Потом стал зачитывать фамилии пассажиров.
Раненых получилось четверо. Теперь надо было понять, кто среди убитых.
— Может, кто хорошо знал погибших?
Отозвался купец Тимофей Трифонов, которого уже сверили со списками.
— Там точно был лейтенант и двое гражданских. Чиновниками служили, вроде.
— Фамилии знаешь? — тут же подошел к нему дядька.
— Фамилий не помню, врать не буду. Но одного звали Аристарх, а второго, кажись, Нестор.
— Откуда знаешь?
— Так мы от самого Камня-Рыболова с ними всю дорогу в картишки перекидывались. Офицера они Павлом звали.
Дядька уткнулся в отсыревшие листы, ведя пальцем по строчкам.
— С офицером просто. Лейтенант Павел Глебович Завадский. Он?
— Точно! Завадский! — оживился купец.
— Хорошо. Теперь гражданские. Смотрим, кто садился в Камне-Рыболове. Аристарх… Есть такой. Титулярный советник Аристарх Романович Белозеров.
— Да-да, он.
— Белозеров. — Дядька сделал отметку и повел пальцем ниже. — А второй… Нестор. Ага. Коллежский асессор Нестор Ильич Смирнов.
— Они самые и есть, — кивнул купец. — Упокой Господи их души.
Дядька переглянулся с крестным. Трое погибших благородий были опознаны. Четверо раненых найдены.
Когда в амбаре с процедурой покончили, Аркадий Игнатьевич закрыл папку.
— Степан, теперь по своим пройдись. Кто мог на борту оказаться?
Я вмешался:
— Дядя Аркадий, из наших никто на катер не поднимался. Капитан запретил сходни переступать, пока благородия не поднимутся. Вас с Александром Ивановичем все ждали.
— Вот как? Хорошо. Это изрядно сужает поиск.
Мы вышли на площадь. Крестный махнул рукой толпящимся людям.
— А ну, станичники, расходись! Нечего тут глазеть!
Но народ уходить не спешил.
Дядька поднял голос:
— Погибшие установлены. Но на всякий случай сверимся. Если назову вас, ваших родственников или знакомых, дайте знать.
Он зачитал имена троих убитых пассажиров. Над площадью повисла тишина. Никто не проронил ни слова.
— Значит, тут верно, — кивнул дядька. — Теперь раненые, кто находится в лазарете.
Снова зазвучали имена. Толпа молчала.