Страница 44 из 77
Дом Юдинцева встретил привычным запахом лечебницы. Роман Васильевич снял лубки. Кожа под ними побледнела, местами натерлась и чесалась. Юдинцев протер предплечье, велел пошевелить пальцами, сжать и разжать их. Пальцы уже слушались, хоть и не полностью.
— Срастается хорошо, Андрей. Кость уже не гуляет, но лубки еще седмицу носить придется. Потом заменим тугой повязкой.
— А из берданки стрелять можно?
— Можно. Один раз. Потом снова прибежишь ко мне с повторным переломом. А там, батенька, одному Богу известно, как срастется. Может статься, и ложкой в рот попадать не будешь. Так что думай, надо ли оно тебе.
Он потянулся к банке с гольдской мазью.
— Завтра в Козловскую едешь? — спросил Юдинцев, втирая мазь в кожу. — Верхом можно, но аккуратно. И Боже упаси лезть в замятню, драку или скакать во весь опор. Спокойнее пока надо, Андрей, спокойнее…
— А к Успению повязку снимете? Мы с козловскими в килу играть договорились. Обещались на поле выйти.
Роман Васильевич замер с бинтом в руках.
— В килу? С несросшимся переломом? Да там здоровым людям ребра ломают! Если узнаю, что вышел на поле, будешь у меня в лубках до самого Покрова ходить. Еще и дома посажу для верности.
Я примирительно поднял здоровую руку. Юдинцев недоверчиво хмыкнул и снова закрепил лубки, затянув бинт. Спорить с эскулапом было бесполезно.
— Ну что лекарь сказал? Долго тебе еще так ползать? — спросил Олег, когда я вернулся домой. Брат сидел на перевернутой колоде и чинил подпругу, протягивая дратву сквозь толстую кожу.
— Еще неделю в лубках похожу, а там поглядим.
Я присел рядом. Крестный уже согласился на Успение заслать сватов к бабе Серафиме. Дело будто бы уже решено, но мне не нравилось, что Саша узнает об этом последней. Хотелось получить ее согласие, а не решение опекунов, покровителей и прочих доброжелателей, какими бы хорошими людьми они ни были.
— Слушай, Олег, поможешь мне в одном деле?
— В Козловскую опять съездить надо? — В глазах у брата вспыхнул азарт.
— Нет. К Саше пойду, папаху кидать.
Олег моргнул. Боевой задор пропал, но потом он перевел взгляд на мою черную смушковую папаху и расплылся в улыбке.
— Ого… Серьезное дело задумал, брат. А я-то зачем? Папаху из-за забора принести, если обратно выкинет?
— Свидетелем будешь. По обычаю одному идти не положено. Станешь моим дружкой.
— Это ты верно говоришь. Я завсегда помогу. — Олег вскочил и отряхнул штаны. — А то вдруг передумаешь. Но я уж не дам тебе свернуть.
Долго рядиться не стали и двинулись по улице. Чем ближе был двор бабы Серафимы, тем сильнее накатывало волнение. Перед боем, кажется, и то было легче.
Обычай был простой. Если Саша перебросит папаху обратно через забор, значит, отказывает. Если поднимет и унесет в дом, можно засылать сватов. Мне прежде такого проделывать не доводилось и, даст Бог, больше не придется.
На подходе ко двору бабы Серафимы Олег отстал на несколько шагов, прислонился к дереву и стал смотреть с улыбкой.
Я заглянул поверх калитки. Саша стояла под навесом у большого деревянного стола и перебирала пучки сушеных трав.
— Здорово дневала, Саша! — окликнул я.
Она вздрогнула, обернулась и улыбнулась.
— Слава Богу, Андрей. А я вот травы лечебные заготавливаю впрок.
Я ничего не ответил. Набрал полную грудь воздуха, снял папаху и перебросил через калитку. Папаха шлепнулась в пыль у Сашиных ног.
Стало тихо. Я замер с непокрытой головой. Саша сразу залилась румянцем, посмотрела на папаху, потом на меня и на миг растерялась.
Скрипнула дверь. На крыльце появилась баба Серафима, вытерла руки о передник, оглядела папаху и меня за калиткой.
— Ну вот, Сашенька, решай теперь, — негромко сказала она и вернулась в избу.
Саша опустила глаза. Медленно наклонилась, подняла папаху, отряхнула и прижала к груди.
— Не выкинешь? — только и смог спросить я.
— Не выкину, — тихо ответила она.
Слова простые, а ничего лучше я в жизни, наверное, и не слыхал. Я расплылся в улыбке, наверняка выглядел по-дурацки. Саша улыбнулась в ответ, развернулась и ушла в дом, прижимая папаху к груди. Мою папаху!
Из-за угла вынырнула вездесущая Нюрка.
— Ну что встал, жених? Ступай домой. Теперь сватов ждать станем, чтобы все по-людски справить.
Я отступил от калитки. Рядом уже сиял Олег.
— Ну, брат, поздравляю. Папаха, кажись, теперь должна в ее доме переночевать?
— Верно, переночевать, — сказал я, не сводя взгляда с крыльца бабы Серафимы.
— А то я уж подумал, ты теперь мою заберешь.
— Не переживай. И справу твою скоро верну. Моя, думаю, вот-вот готова будет.
Дома Олег не выдержал. Едва мы вошли, он многозначительно кашлянул, привлекая внимание женщин. Пелагея Александровна накрывала на стол. Увидев меня без папахи, она удивленно моргнула и вопросительно приподняла бровь.
— Андрей, ты ничего не потерял?
— Не потерял, Пелагея Александровна. Саше во двор только что кинул.
Акулина Никитична, возившаяся у печи, поняла первой. Выпрямилась, утерла руки полотенцем.
— Во баз Александре, что ли?
— Да. А она к груди прижала и в дом унесла.
В избе поднялся радостный гомон. Женщины наперебой заговорили, какой хлеб печь, какую икону брать, кого позвать, и принялись обсуждать сватовство на Успение. Крестный сидел во главе стола и прятал довольную улыбку в усы.
— Ну вот, — сказал он, когда голоса немного стихли. — Теперь все честь по чести. А то все кругами возле Сашки ходил, будто вокруг медвежьей берлоги.
Вечером собрались в дорогу. Степан Анисимович еще раз проверил атаманскую насеку, станичную печать, приговор круга, книгу постановлений и пачку рапортов. Все сложил в небольшой ящик и запер на ключ.
Я почистил свой «Смит-Вессон», пересчитал патроны, пристегнул к поясу подаренный Архиповыми бебут и взял деньги для окончательного расчета с Моисеем Абрамовичем. Вместо папахи, оставшейся у Саши, крестный выдал мне старенькую фуражку.
Из Лончаково мы выехали рано. Трава еще серебрилась от росы, над дорогой стлался туман. Отряд был небольшой, но зубастый: Овсянников, крестный, я и Албазов со своим десятком.
Едва мы миновали крайние дворы, как Глеб Маркелович осадил коня и обернулся.