Страница 25 из 77
— В кипяточке! — передразнил крестный. — Ты бы его еще в печи запекла! Сукно она варить удумала! Как мне теперь по станице ходить? Я, почитай, атамана замещаю, а вид будет, как у голодранца какого.
Пелагея Александровна виновато стояла, опустив голову, и теребила край фартука. Степан Анисимович положил испорченную вещь на лавку и потер переносицу.
— Так, — вздохнул он, — ладно, по-всякому бывает, шибко не кручинься. Сегодня обоз в Козловскую пойдет, поезжай, Поля, с ними. — Он полез за пазуху и достал деньги. — Купи отрез сукна на чекмень. Надо новый теперь справить.
— Сделаю, Степан, не гневайся уж, — закивала она, забирая деньги.
— А мне-то сегодня что надеть? — крестный огляделся. — Давай парадный, что ли, коли больше нечего.
Пелагея Александровна метнулась к сундуку и достала парадный мундирный чекмень. Степан Анисимович с тяжелым вздохом начал скручивать с груди медали, чтобы не звенеть ими в будний день.
— Ну вот что я казакам скажу? — бурчал он. — Все люди как люди, а я при полном параде, будто на смотр к Унтербергеру собрался.
Я незаметно выскользнул во двор, сдерживая улыбку. Олег уже был там, возился у сарая. Мы с ним быстро запрягли Вьюгу в телегу, и брат проводил меня немного завистливым взглядом, его-то батя не отпустил.
Пока я проверял упряжь, на крыльцо вышла Акулина Никитична. На ней был нарядный платок, а в руках дорожная корзинка.
— Матушка, а вы куда это снарядились? — удивился вышедший следом крестный, одергивая парадный чекмень.
— Тоже до Козловской прокачусь, — невозмутимо ответила старушка. — С Полей поеду, чтобы ей в дороге не скучно было. Да и прикупить кой-чего надо к Ильину дню, праздник-то уже на носу.
— Ну, ступайте, — махнул рукой Степан Анисимович, смирившись с тем, что женщин сегодня дома не будет.
Я уселся на телегу, свистнул Вьюге, и мы не спеша покатились со двора. Краем глаза заметил, как крестный вместе с Пелагеей Александровной и его матерью двинули пешком к правлению, откуда должен был отправляться обоз.
День обещал быть ясным. Я уже отъехал на приличное расстояние, когда издали донесся зычный голос Макара Завьялова, ехавшего навстречу крестному:
— Ого! Степан Анисимович! Ты никак на праздник собрался? Чего при параде-то?
— Макар, не донимай! — огрызнулся крестный. — Вот видишь, Поля? — Повернулся он к жене. — Как в воду глядел. Как мне теперь по станице ходить⁈
Я усмехнулся, поправил лежащую на сене берданку и направил Вьюгу ко двору бабы Серафимы, где меня уже ждала Саша.
Утренняя свежесть пропала, солнце начинало припекать, на небе не было ни одного облачка.
У калитки меня ждала, к моему удивлению, не одна она. По двору носилась Анна Григорьевна, то выносила на крыльцо пустые мешки, то мотки веревок, и еще что-то. Саша стояла у ворот с узелком в руках и виновато улыбалась.
— Андрей, ты ведь не против, если Нюра с нами поедет? Вдвоем мы там куда быстрее управимся. Тебе-то с поломанной рукой тяжелые колоды грузить никак нельзя, поберечься надо. А мы с Нюрой крепкие, как-нибудь сладим.
— Да я разве против? — улыбнулся в ответ. — Вместе-то веселее. Места в телеге на всех хватит.
— Нюра! Готово, поехали! — Саша обернулась к дому.
Анна Григорьевна выскочила за калитку, закинула в телегу веревки и, поправив сбившуюся косынку, подбоченилась. Глаза у нее озорно блестели.
— Ну что, казак! Запрягай свою колымагу, вези нас за сладким медком!
Мы дружно рассмеялись. Женщины устроились на сене, я дернул вожжи, и Вьюга потянула нас к выезду из станицы, на тракт в сторону Хабаровки.
Дорога шла мимо станичной конюшни. Из-за угла вырулил Сашка Моренченко.
Он шел вразвалочку, винтовка на плече, папаха сдвинута на затылок. Видать, только сменился с ночного караула. Увидев нашу повозку, он заулыбался и вскинул свободную руку.
— Тпру-у-у! Приехали! — гаркнул здоровяк, преграждая дорогу.
— Здорово, Саня, — кивнул я.
— И тебе слава Богу, Абиссинец! Доброго утречка, красавицы! — Моренченко приложил руку к груди, окинув взглядом моих пассажирок. — Это куда ж ты, Андрей, самых красивых казачек с утра пораньше увозить удумал? Никак сбежать решили?
— Да какое там сбежать. На Сашин старый выселок едем. Надо там порядок навести да дедовские пчелиные колоды забрать.
Сашка заинтересованно почесал подбородок.
— Колоды, говоришь? И долго туда ходу?
— С час туда, там полдня провозимся, ну и час обратно. К обеду даст Бог, управимся.
Моренченко подмигнул мне:
— А как же ты, братец, с одной рукой такие тяжести тягать удумал? Колода же тяжелая.
— А мы на что? Чай, не из киселя слеплены, — встряла в разговор Нюрка.
Моренченко даже в лице переменился, услышав такое. Не спеша подошел вплотную к телеге.
— Да чтобы такая красота руки себе тяжестями портила? Не бывать этому, пока я жив!
Он закинул винтовку на телегу и ухватился за борт.
— Двигайтесь, девчата, у меня сегодня выходной. Пока до места доедем, я на сене вздремну, а там все сам вам и погружу. Тоже охота таежного медку испробовать, сейчас, наверное, и липовый пойти должен.
При последних словах он так выразительно зыркнул на Анну Григорьевну, что намек не понял бы только слепой. Нюрка за словом в карман не полезла. Чуть подалась вперед и с усмешкой ответила:
— Смотри, кубанец. Наш таежный медок густой да липкий. Набросишься с голодухи, увязнуть недолго. Как бы вместе с усами ни оторвали, да пчела в нос не ужалила.
Сашка хохотнул, ничуть не смутившись.
— А я, Анна Григорьевна, парень привычный. Где пчела злей, там и мед слаще.
Он запрыгнул в телегу и развалился на сене. Спать, конечно, и не думал. Всю дорогу, пока мы тряслись по тракту, а потом по лесной дороге к выселку, Моренченко без умолку травил байки: про Кубань, про лихих коней, про то, как на «Костроме» в шторм попали. Женщины то и дело заливались смехом, а я только улыбался, поглядывая на дорогу.
Так незаметно мы добрались до выселка. Высокий забор и крепкие ворота стояли так же, как мы их и оставили в прошлый раз. Саша отворила калитку, Моренченко помог распахнуть ворота.
То, что предстало глазам, радости не прибавило. Забор выстоял, но место, где во двор перемахнул незваный гость, видно было невооруженным глазом. Верхние жерди, с одной стороны обломаны, и все вокруг исцарапано когтями.
Дедовская пасека была разорена подчистую. Толстые бревна-колоды валялись на земле. Саша подошла к растерзанным ульям и тяжело вздохнула.