Страница 75 из 93
А вот ЕС официально и без всяких обиняков — даже удивительно, как быстро респектабельные и благополучные европейцы в момент экзистенциального кризиса начали скатываться в откровенный нацизм, хотя конечно их в этом сложно упрекнуть, на свое население еды-то не хватает — объявили, что будут оборонять свои границы всеми возможными способами. Попросту топить лодки с мигрантами без всяких лишних разговоров.
Более того в некоторых странах ЕС уже к этому моменту появились лагеря для «временно ограниченных в свободе лиц» — в основном для мигрантов и даже граждан этих стран в первом поколении, которые не смогли подтвердить свою способность себя обеспечивать. А обеспечивать себя, когда безработица переваливает за 25% и конечно в первую очередь на любую вакансию берут «своих», оказалось очень сложно.
На земле — если брать ФРГ — это выглядело как появление специального документа, фактически прикрепляющего человека к его месту работы. Не крепостное право, а скорее вариант английского «огораживания». Кто работает, тот ест. Кто не работает — того ловят на улице и отправляют в лагерь на урезанный паек. Учитывая, что в Западной Германии в этот момент проживало около 3 миллионов турков, — ну а куда основная масса беженцев из малой Азии валила, — масштабы этих «перемещений» можно себе представить.
А еще зимой 1995–1996 года в Европе как назло выкинула фортель погода. Температуры в среднем болтались на 2–4 градуса ниже предыдущих лет, иначе как аномально-холодными эти месяцы назвать было просто невозможно. На севере Шотландии перед Новым Годом температура падала до −27 градусов, север Германии буквально замерзал, даже в Берлине с ноября по март минусовую температуру регистрировали 132 дня из 152, это был рекорд, ближайшее значение было аж в 1908–1909 году, когда минусовых дней насчитали 128. Швеция замерзала при температуре −30, Данию заносило снегом, снег выпал даже в Риме, где его не видели больше десяти лет.
А в этой ситуации народ с запада потихоньку потянулся на восток. Восточная Европа всегда была беднее западной просто за счет худшего климата — как говорил Наполеон: «география — это судьба» — но именно здесь и сейчас на востоке было то, что закончилось на западе. Стабильность, тепло, электричество, еда. Фундамент пирамиды Маслова, без которого красивые витрины и доступ к роскоши без ограничения уже выглядели далеко не так привлекательно.
И вот наверное впервые я даже не знаю с каких времен, может быть со времен Тридцатилетней войны, люди «оттуда» начали активно двигать «сюда». Надо признать, что поначалу поток этот был едва заметен, инерция мышления, здесь у них — ничего с этим не сделаешь, когда годами ты привык считать, что здесь — «земля обетованная и цветущий сад», а там «ГУЛАГ и красные комиссары расстреливают каждого второго», трудно перестроиться. Даже учитывая развивавшийся от года к году туризм в Союз, сколько реально тех же западных немцев до 1995 года были на территории Восточного блока? Единицы процентов.
Перелом наступил как раз зимой. Когда 4 января в Берлине температура опустилась до −20 и из-за нехватки мощности случился блекаут — веерные отключения начались раньше, но обычно до этого они не превышали трех-четырех часов — и местные немцы начали натурально замерзать, в них что-то сломалось. Нет, электричество потом починили — правда отключения стали еще жестче, — но вот общее ощущение безнадеги…
Нужно понимать, что Западный Берлин все время существования был насквозь дотационным. Фактически никакой промышленности там к описываемому моменту не было, город жил за счет дотаций «с большой земли» — на секундочку на это тратилось 6–7 миллиардов марок в год или 2% от госбюджета страны — и статуса налогового убежища. Широко известны случаи, когда свиные туши завозились из основной части ФРГ, по документам их разделывали в Западном Берлине, а фактически не доставали из рефрижератора, и потом увозили обратно, получая налоговые льготы.
Короче говоря, никакой самостоятельной жизнеспособности у этой витрины капитализма не было, и когда начало прижимать… Ну как я понимаю, в Бонне прагматично решили спасать то, что спасти можно и бросить на произвол судьбы то, что спасти нельзя. Западный Берлин вот как раз был отнесен ко второй категории. Два миллиона населения, которые не производят ничего полезного, а только прожирают дотации и работают живой витриной, в новый бюджет на 1996 год впихнуть оказалось некуда.
Что это означало на месте? Безработица в городе скачком выросла до 45–50%, продовольствие подорожало еще сильнее, чем в остальной стране, проблемы с электричеством и отоплением. Люди начали выходить ночью в парки и рубить деревья и кусты на дрова. Участились пожары от самодельных печек-буржуек, случаи, когда целые семьи гибли от отравления угарным газом, стали мелькать в новостях со страшной регулярностью, процент же дополнительной смертности из-за холода и плохого питания вовсе подсчитать невозможно.
Темные улицы без освещения, темные витрины, западные немцы, которые как будто 60 лет участвовали в безостановочном празднике жизни, он неожиданно закончился и больше ничего не осталось. Раньше Берлин сравнивали с концлагерем наоборот, но теперь вид горящих окон по ту сторону колючей проволоки, когда у тебя дома темно и холодно, вызывал строго обратные ассоциации.
Люди просто начали разбегаться. Кто-то побежал на запад — тысяч примерно триста к концу зимы уехало «на материк», что кстати сделало положение оставшихся еще хуже — в надежде «пережить» плохие времена и вернуться, кто-то побежал на восток. И вот эти 55 тысяч человек, которые запросили убежища в ГДР, стали символом того, что мир поменялся.
Всего же за зиму 1995–1996 на территорию СЭВ — мы этот тренд подхватили и при всех консульских учреждениях начали открывать вербовочно-переселенческие конторы — из стран Европы въехало около 400 тысяч человек. Только из Западного Берлина за «железный занавес» — в смысле не только в ГДР, а во все страны суммарно — перешло около 100 тысяч. Это был еще не всесметающий вал переселения народов — и я в общем-то сомневался, что в итоге в Европе будет настолько плохо, по крайней мере пока им было чем платить Союзу за энергоносители и продовольствие — но часть квалифицированных рабочих, инженеров, медиков, других специалистов мы «подмели», что приятно. Научные сотрудники опять же — ресурсов на науку у стран Европы естественно в моменте не имелось, было бы глупо упускать такой шанс.