Рябушинские

А вот скульптор Анна Голубкина не впечатлилась нарядами Носовой-Рябушинской, но ее «особенное лицо» привлекло внимание. Она, как обычно, пыталась разгадать свою модель, и ей это удалось. Однако мраморный бюст, созданный ею, не удовлетворил заказчицу и ее семью, кроме брата Михаила, который купил гипсовую версию, удивляясь, как точно Голубкина передала характер сестры. Бюст, изображавший «вечно недовольную Фиму», выглядел даже более высокомерным, чем она была на самом деле. Анна Семеновна попыталась создать новый бюст, но вскоре отказалась от этой идеи, заметив: «То же самое получается. Радости в ней не вижу»

[247]

[Голубкина А. С. Письма. Несколько слов о ремесле скульптора. Воспоминания современников. Москва, 1983. С. 251.]

.

Евфимия Павловна проявила себя не только как очаровательная, но и как весьма энергичная женщина. Ей удалось организовать стильный литературно-художественный салон, который привлекал выдающихся поэтов и художников своего времени, таких как Михаил Кузмин, Константин Сомов, Сергей Судейкин, Мстислав Добужинский и многие другие. Она часто позировала для своих портретов, и ее писали Александр Головин и Николай Феофилактов.

Евфимия Павловна обожала Англию и все с ней связанное. Ее племянник Ю. А. Бахрушин, который явно недолюбливал тетку, в своих «Воспоминаниях» потом написал: «Рябушинские имели особенность чрезвычайно громко разговаривать, орать, так что, когда они собирались вместе, всегда казалось, что в доме происходит какая-то невероятная ссора, а на самом деле велся самый мирный, задушевный разговор. Получившие в свое время английское воспитание, они строили свою жизнь в Кучине на манер британских помещиков, увлекались спортом, заводили английские газоны»

[248]

[Бахрушин Ю. А. Воспоминания. Москва, 1994. С. 244.]

.

Ю. А. Бахрушин считал, что для его тетушки заграница была недостижимым идеалом, которому она пыталась подражать – от последних мод из Парижа до особой почтовой бумаги. Особенно его поражали охоты, которые проводились в имении Кучино: с гончими, мужчинами в красных фраках и дамами в амазонках, как в современных сериалах о британской аристократии.

Не менее забавным было наблюдать, как Евфимия Павловна отправлялась на рыбалку с помощником, который нес для нее удобное кресло и большой зонтик. Как только кресло устанавливали и зонтик раскрывали, он подготавливал удочки, насаживал червяка на крючок и передавал снасть Евфимии Павловне, которая забрасывала ее в воду, сидя в кресле. Служитель стоял за ее спиной, и, если ей удавалось поймать рыбу или нужно было сменить насадку, она молча протягивала удочку назад, а он снимал рыбу или менял червяка. Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Мы, взирая на это священнодействие, молча переглядывались и посмеивались исподтишка»

[249]

[Бахрушин Ю. А. Воспоминания. Москва, 1994. С. 246.]

.

К тетушкиному увлечению коллекционированием племянник относился столь же скептически: «Евфимия Павловна собирала старинные силуэты и портреты русских мастеров XVIII века, но не ради их изучения или сохранения, а просто так – надо же что-нибудь собирать, чтобы не отстать от других, раз на коллекционерство мода. И даже здесь она ухитрялась рекламировать себя – репродукции силуэтов из ее собрания появлялись даже в специальных зарубежных изданиях»

[250]

[Бахрушин Ю. А. Воспоминания. Москва, 1994. С. 526.]

.

Тем не менее носовская коллекция портретных силуэтов в технике эгломизе (verre églomisé – нанесение рисунка на стекло сусальным золотом или серебром с последующей гравировкой тонкой иглой) не нуждалась в дополнительной рекламе, поскольку все предметы были высочайшего качества. В противном случае английский автор Нэвилл Джексон вряд ли включил бы девять ее миниатюр в свою «Историю силуэта».

Возможно, страсть к эгломизе пришла к Евфимии Павловне от старшей сестры Елизаветы, которая занималась росписью по стеклу, хотя не так важно, кто на кого влиял – Лиза на Фиму или наоборот. В их особняке на Семеновской была удивительная коллекция, и это было главное. В ней были и настоящие шедевры: два портрета кисти Рокотова, четыре Боровиковских и три Левицких, Тропинин, Венецианов и Орест Кипренский.

Ефимия Павловна широко меценатствовала, но это меценатство резко отличалось от меценатства Мамонтова, Третьякова, Морозова и им подобным. Она не ставила перед собой задачи содействовать развитию и процветанию русского искусства, а ограничивалась более скромной – прославления себя в искусстве. Сомов и Головин писали ее портреты, Голубкина лепила ее бюст, Серов, Сапунов и Судейкин расписывали стены и плафоны ее особняка, и поэт Михаил Кузмин создавал для задуманного ею любительского спектакля пьесу «Венецианские безумцы».

ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ БАХРУШИН,

советский театральный критик, историк балета и педагог

Интерес к искусству у Евфимии Павловны пробудился рано, и в этом нет ничего удивительного, так как ее братья имели коллекции очень высокого художественного достоинства. И она тоже стала собирать художественную коллекцию, ибо пример братьев Михаила и Степана в буквальном смысле заразил и ее. Она решила в своем особняке создать музей русского искусства и впоследствии передать его родному городу. Художник М. В. Добужинский потом писал о ней так: «Дом после своей смерти хочет передать городу, и ее мечта, чтобы выдающиеся и нравящиеся ей русские художники в этом доме сделали нечто. Вместе с домом Москве должна быть завещана и коллекция картин как городская художественная галерея»

[251]

[Добужинский М. В. Воспоминания. Москва, 1987. С. 295.]

.

И в 1917 году, после Февральской революции, Евфимия Павловна передала (сдала на временное хранение) всю свою коллекцию в Третьяковскую галерею. А потом она эмигрировала. После декрета о национализации все эти вещи стали собственностью государства, и ныне в Государственной Третьяковской галерее находится 16 портретов из собрания Е. П. Носовой. В числе этих портретов есть и ее собственный – работы К. А. Сомова. А вот ее конный портрет работы А. Я. Головина оставался в особняке до 1960 года, после чего он поступил в Государственный Исторический музей.

В эмиграции Евфимия Павловна сначала жила в Париже, затем переехала в Рим. Там она и умерла 26 августа 1976 года. Ей было 95 лет, и она похоронена на римском кладбище Кампо-Верано.