Страница 65 из 146
Но мисс Дейлиш уже разошлась, и в не очень-то праведном, зато искреннем гневе её было не остановить.
— Грош цена вашему богу, раз он допускает подобные ужасы! Это всё чудовищно и страшно! В каком мире мы живём! Никому нет дела до детей, все думают только о здесь и сейчас, но дети — это будущее! И то, как мы сейчас воспитываем их, учим и защищаем от угроз, станет фундаментом этого будущего! Но тут, в этом чертовом логове под названием Арденхилл всем плевать на детей! Они закрывают школы! Проводят ежегодно мерзость, которую окрестили праздником! Допускают, чтобы мать мучила дочь! Где во всём этом бог, я вас спрашиваю?!
— Ники! — закричал Густав, вскакивая и пригвождая девушку к месту. — Замолчите сейчас же! И никогда больше не смейте говорить при мне такие вещи! Бог не в том, чтобы всем жилось хорошо и спокойно. Он в испытаниях, которые мы преодолеваем, в трудностях, без которых невозможна жизнь. Он даёт надежду, и, выбравшись из самых страшных кошмаров, мы остаёмся людьми благодаря вере.
Я не узнавала их. Ни того, ни другую. Оба тяжело дышали и, казалось, готовы были наброситься друг на друга, чтобы.. А, собственно, чтобы что? Взгляд священника скользил по девушке, и я понимала, чего он хочет. Точно так смотрел на меня Винсент в нашу последнюю встречу. Ники же с каждой минутой всё больше впадала в оцепенение от несвойственной священнику горячности. И хоть мужчина с девушкой были примерно одного роста, Густав выглядел огромным. Возможно, потому что халат его распахнулся, открывая вид на подтянутую фигуру, которую плохо скрывала тонкая ткань белья.
Он опомнился. Первым делом схватился за полы и запахнул их. А следом лицу его вернулся прежний облик. Теперь это был уже не коршун, нависавший над добычей, а тот же приятный малый с чуточку смущённым выражением лица.
— Простите меня, — сказали они хором.
— Нет, нет, вы меня простите! — вскричала Ники и обхватила падре за плечи. Тот аж вздрогнул. — Это было непростительно! Я разозлилась! Просто готова была убить кого-нибудь!
— Так бывает, — спокойно отвечал Густав. — Хорошо, что мы вовремя остановились. Как видите, и я грешен. И страшно виноват перед вами. Прошу, садитесь, Николетта. Я налью вам чаю.
— Не нужно, чаю. Вы лучше скажите, можно ли со всем этим что-то сделать?
— Думаю да. У меня есть кое-какие связи. Нам повезло с тем, что Мари довольно богобоязненная натура. Завтра же я заберу у неё детей, сославшись на решение епархии. Уверен, они помогут и дадут распределение в монастыри и дома призрения.
Мы с Ники скорбно переглянулись. Вот оно лишение родительских прав во времени, когда никто ещё слыхом не слыхивал о гражданском кодексе. Но лучше уж так, чем ребята и девочки остались бы на попечении матери, которая готова разрушить их жизни.
— Я помогу вам, падре, — заявила Ники.
Священник удивился.
— Боюсь, здесь я вынужден действовать один, Николетта. Но благодарю вас.
— Нет, вы не понимаете. Эти дети, а особенно, малыши, никуда с вами не пойдут. Они любят мать, какой бы она ни была. Решено, я поговорю с Нейтаном, Лиззи и Вейн в школе. Скажу, что мама уехала, и им придётся немного пожить с нами.
— С нами? — Густав ещё больше изумился и даже покраснел.
— Конечно. А как иначе вы себе представляете заботу о детях? У вас паства, дела целый день. Так и поступим. Вы будете следить за младшими Робсонами утром, а после школы я стану приводить старших и сменять вас.
— Но..
— Никаких «но».
— И всё же Николетта, это неправильно. Кто будет оставаться с детьми ночью?
Вопрос озадачил обоих. И если Ники лишь задумчиво подняла бровь, то падре смутился ещё сильнее, снова став похожим на молодого Ди Каприо.
Требовалось спасать его.
— Мы с Ники можем дежурить по очереди, — сказала я. — У нас днём не так много забот, и нам бессонные ночи не страшны. К тому же насколько я поняла, шумит в этой семье только малышка Тина. Уверена, мы сумеем это пережить.
Николетта закивала.
— Милые дамы, — священник растерянно почесал вихрастую макушку, — не знаю, как вас благодарить.
— Пока не за что, святой отец. И если всё получится, это мы будем благодарить вас.
— Что ж, — мужчина огляделся и, стянув с крючка, вбитого здесь же в стену, свой плащ, накинул его прямо поверх халата. — Раз так, пойдёмте, я верну вас домой.
Он стал проходить вперёд и, неловко перетаптываясь, взялся было разминуться с Ники, но та, не удержав равновесие, вдруг стала заваливаться прямо на стол. И то ли мужчина попытался её поймать, то ли она за него схватилась, чтобы не упасть, но через секунду эти двое оказались зажаты друг другом в неоднозначной позе, почти лёжа на столе.
— Николетта, вы не ушиблись? — проговорил священник, не торопясь подниматься и продолжая обнимать девушку за талию. Свободной рукой он упирался в жёсткую поверхность, на которой оба распластались.
— Я в порядке, падре, — ответила она, в свою очередь, не прекращая впиваться пальчиками ему в плечи. — Повторяю вам в сотый раз: зовите меня Ники. Это ведь несложно. Однажды у вас уже получилось.
— Это труднее, чем кажется.
— Почему?
— Потому что, — он замялся, не находя слов. — Потому что..
Я поняла, что должна оставить их. В ту минуту на столе в домике священника происходило нечто судьбоносное, и всякий лишний должен был понимать своё положение.
Беззвучно поднявшись, я крадучись шагнула к двери и также тихо покинула дом, намереваясь подождать голубков на крыльце.
Они вышли через минуту взволнованные и молчаливые. Оставалось лишь гадать, что произошло за это короткое время. Но непривычное поведение Ники, которая с задумчивой улыбкой смотрела перед собой и поминутно поправляла волосы, не требовавшие этого, о многом говорило.
Падре довёз нас быстро. А когда попрощался, задержав руку девушки в своей дольше, чем этого требовал этикет, я отвела взгляд и начала стряхивать несуществующую пыль с плеча.
В сотый раз пообещав Ники, что всё сделает, падре попрощался с нами и повозка его заскрипела по дороге, увозя священника домой. Тогда только Ники поравнялась со мной. Склонив мечтательно голову, она стала наблюдать, как удаляется Густав.
— Ничего не хочешь спросить? — задала она вопрос, не оборачиваясь.
— Нет. Разве это моё дело?
— Я вижу, ты хочешь.
Посмотрела на девушку исподлобья.
Закатив глаза, она продолжила с видом человека, которого силой вынуждают признаваться в том, в чём ему не хочется признаваться:
— Падре признался мне в любви.
— А ты?
— Поцеловала его.
— И что вы будете делать?
— Понятия не имею.