Страница 51 из 77
Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.
«Студент», — подумал я.
И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.
— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)
Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.
Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:
— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈
Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.
— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.
Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.
— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…
— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?
Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.
— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!
— Я свой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Вышел из Гродно со своей группой. Форма трофейная, добыта кровью и потом. Надел, потому что шёл на рекогносцировку. А теперь ты мне ответь: кто вы такие?
Грузовик наконец взревел и тронулся. Голоса утонули в общем гуле. Я выдохнул — чуть-чуть.
Старшина опустил винтовку и шагнул вперёд, оттесняя студента и бритого плечом. Заговорил не сразу — сперва долго не сводил с меня глаз.
— Старшина Зыков, — представился глухо, руки не подал. — Пятьдесят седьмой танковый полк. Этих двоих подобрал по пути, — кивок на студента и бритого. — А ты, стало быть, диверсант? Раз форму носишь и по-ихнему лопочешь?
— Разведка, — отрезал я. — Документов нет. Всё мокрое, сгнило.
— Документов нет, — повторил он, скривив губы. — Удобно. Значит, так. Раз ты наш — снимай с себя всё немецкое. Я тут старший по званию, мне и командовать. Будете выполнять мои приказы.
За его спиной бритый кивнул, убирая нож за пояс, но руку с рукояти не снял. Студент замер, испуганно переводя взгляд с одного на другого. А я смотрел на них и считал.
Трое. Двое — бойцы, один знает немецкий. Три полезные единицы, пускай и три лишних рта. Они идут к своим — туда, куда нельзя. Такие же, как Гена час назад. Потерять их было бы глупо.
Сидоров требований старшины не оценил. Пока я думал, он расставил всё по полочкам:
— Командир, — голос тихий, но слышали все, — скажи слово, и я положу этого старого козла. Нахрен они нам сдались?
Зыков дёрнулся, глаза сузились.
— А ну повтори, щенок⁈
— Тихо! — прошипел я. — Оба закрыли рты.
Я шагнул к Зыкову.
— Слушай сюда, старшина. Винтовка у вас одна на троих. У нас — две. Ты вышел из окружения, отстал от полка. По законам военного времени — знаешь, кто ты. И знаешь, что с такими делают. Так что давай без «старший по званию», ладно?
Зыков побагровел, кулаки сжались, на шее вздулись вены.
— Ты как разгова…
— Я не закончил, — перебил я, ровно настолько повысив голос, чтобы он резал, но не летел дальше кустов. — Во-первых, у меня есть люди, к которым я обязан вернуться. Во-вторых, ты ведь хочешь перейти тракт. Да?
Он коротко кивнул.
— Ну, вот и Гена хотел, — хмыкнул я. — Только если у вас даже выйдет — вы всё равно сдохнете.
Зыков тяжело дышал, раздувая ноздри.
— Раз ты всё на свете знаешь, — процедил он, — то скажи: чего сам тут лёг? Куда дальше пойдёшь?
— Вот ему доказать, — я кивнул на Гену, — что туда, — кивок в сторону дороги, — нам пути нет. Наши в котле.
Бритый зло сплюнул:
— В котле? Там наша артиллерия! Мы слышали!
Я смотрел на Зыкова, на его багровое лицо, и понимал: один с винтовкой, один с ножом, один с языком. Три единицы, три шанса. Сейчас бритый готов меня порвать, студент трясётся, старшина кипит. Но если сбить эту пену — из них можно слепить звено, которое вытянет нас всех.
— Вы слышали агонию, — отрезал я. — А думаете, что наступление. Не верите мне — не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.
Повисла пауза. Первым кивнул студент — он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:
— Давай поглядим. Хуже не будет.
Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть — точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.
— Ладно, — выдавил он. — Веди. Но учти: обманешь — пристрелю. Мне терять нечего.
— Договорились, — кивнул я. — Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.
Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда — расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.
— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.
Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.
Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.
Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.