Страница 4 из 15
3
Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала — и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.
То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.
А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?
Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.
— Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? — вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. — Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?
Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, — и даже не знаю, что сказать.
Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.
Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.
В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.
— Перебинтую, не ной! — рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.
— Вот только переоденусь. Или тебя совсем не смущает, что я только что вернулась со скотного двора?
Показываю ему на свою перепачканную фигуру и от омерзения и специфического аромата, который теперь прочно въелся в ткань и, кажется, в саму кожу, хочется зажать нос обеими руками.
Хочется просто исчезнуть на пару минут, смыть с себя этот день и заодно все эти странные обязанности, свалившиеся на меня вместе с чужим телом.
— А я думаю, что ты не просто на скотный двор ходила, женушка, — он начинает тихо хохотать, глядя на мой изгвазданный вид, и в его ухмылочке столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я думаю, ты там… купалась.
Он заходится в таком диком хохоте, что в конечном итоге хватается за голову, будто сам себе причинил боль этим смехом. Голова бо-бо, видимо. Так ему и надо! Пусть знает, каково это — быть объектом насмешек.
— Ага… и с хрюшками взасос целовалась! — огрызаюсь я, лихо разворачиваюсь на каблуках, которые на фоне всей этой разрухи выглядят до нелепости изящно, и выхожу из этого полуразваленного зала, оставив там этого обормота наслаждаться смехом надо мной.
Пусть потешится, пока может.
Как только я с силой захлопываю за собой дверь, на порог особняка входит уже знакомая мне Марта. Её лицо вновь озабоченное, но в глазах — спокойная готовность ко всему, будто она заранее знает, что день будет непростой, а значит, надо просто делать своё дело и не задавать лишних вопросов.
— Марта, я могу принять ванну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы моя просьба прозвучала обыденно, хотя внутри всё ещё кипит от недавней перепалки.
— Конечно, госпожа Катрин, сейчас… сейчас… — она торопливо оглядывается, будто ищет невидимую подсказку, как лучше всё устроить. — Я натаскаю воды в лохань. Вы пока выходите во двор.
Чего? Я читала несколько таких историй про господ прошлых веков, и ни в одной из них господа не принимали ванну — а точнее, лохань — во дворе.
В тех книгах всё было чинно и благородно! Тёплые комнаты, слуги, огромные ванны на вычурных ножках.
А тут… какие-то неправильные господа. И моются они в неправильных ваннах! Но спорить сейчас нет сил, поэтому я снова выхожу на улицу, покорно подчиняясь местным обычаям.
Хорошо так… могло бы быть, если бы я сейчас, домыв чёртово окно в своей настоящей жизни, вернулась в свою уютную квартиру, налила себе чашечку кофе, побаловала себя печенькой за труды на оконно-рамочном поприще.
Только вот вместо этого я стою посреди залитого солнцем двора неизвестно где, и на спине моей засохла корка грязи и характерной коричневой субстанции, о которой я сейчас даже думать не хочу.
Невдалеке я замечаю что-то вроде шатра в цветочек — лёгкая ткань, натянутая на деревянные опоры, выглядит почти празднично, будто кто-то решил устроить пикник прямо посреди этого запустения.
И что, интересно, там? Любопытство, смешанное с усталостью, тянет меня туда, и я захожу внутрь.
А там — огромная деревянная лохань, грубо сколоченная, крепкая, по краям стоят какие-то баночки, скляночки, похожие на аптечные пузырьки, только вместо этикеток на них аккуратные восковые печати.
Шампуни, видно, местные.
Мочалка даже есть — из ошмётков какого-то растения, жёсткая на вид, но, наверное, отлично оттирает грязь.
Пока я всё это с интересом осматриваю, за моей спиной полог шатра распахивается, и входит Марта с полными вёдрами горячей воды. Пар поднимается над вёдрами, и от этого простого, почти волшебного тепла становится чуть легче.
Я присаживаюсь на стул, пока Марта снова и снова уходит и возвращается, таская и таская воду. Вёдра тяжёлые, я вижу, как напрягаются её плечи, как она старается не показывать, насколько устала. И мне её даже жаль становится — это ведь какой труд. Снова и снова подниматься по ступеням, нести эту тяжесть, не жалуясь, не ропща.
— Вот, госпожа Катрин, лохань готова, — Марта обтирает пот со лба, и я вижу, что она действительно выложилась, чтобы устроить мне эту маленькую роскошь.
— Спасибо, Марта, — говорю я искренне, потому что понимаю, что без неё я бы сейчас стояла посреди двора и просто скребла себя краем подола.
— Вам помочь, госпожа? — спрашивает она, чуть склонив голову, и в её голосе нет ни намёка на осуждение, только забота.
— Нет, спасибо, я справлюсь сама, — отвечаю я, потому что сейчас мне хочется хотя бы пять минут побыть наедине с собой, без чужих глаз и чужих ожиданий.
Марта, покачав головой, выходит из шатра, плотно прикрыв за собой полог, а я же, наконец, как можно быстрее стягиваю с себя грязное платье, корсет, кучу нижних юбок — кажется, конца и края этой одежде нет.
Как женщины вообще могли во всём этом ходить, дышать, двигаться, не теряя сознания от тяжести и тесноты?
Наконец, стянув с себя грязные чулки, я погружаюсь в горячую воду, опускаюсь ниже, чтобы намочить волосы, и принимаюсь за мытьё.